Грёзы

На окошке свеча слёзы горько льёт восковые, пламя пляшет, дрожа, но назло тьме густой не гаснет. Есть недуг, что до дна сердце тёплое жадно выест — называют любовью его люди в глупых баснях. Пела звонко князьям, пересвистывалась по-птичьи. Рассыпала слова серебром, бубенцом звенела. Как наряды, по вкусу искала себе обличья. Как фигурку из глины, лепила своё же тело. Было всё во мне плавно, текуче, легко менялось. Лишь одну неизменность в душе сотню лет носила — потаённое имя, сокровище, злую слабость: то, что дарит, но может отнять колдовские силы. Танцевала в волнах, насылала шторма и бури. Кровь пила из ладоней, как будто вино из чаши. Рисовала вязь рун позолотою, да лазурью. Был мой облик прекрасен, но чаще намного — страшен. Называли проклятьем и даром, богиней, тварью. Подносили алмазы в тиарах и яды в кубках. Я была людям жадным пожаром на разнотравье, темнокольцей змеёй, гончим псом и ручной голубкой. Добивались меня короли в расписных палатах, подкупали богатством восточные падишахи. Обещали за верность любую на свете плату, за измену грозили кто виселицей, кто плахой. Никому не давала ни силы своей, ни сердца. Искушала, пленяла, опутывала сетями. А потом повстречала его: жгучий запах специй, алый магии отблеск, укрытый от всех тенями. Плёл интриг паутины за спинами господарей, был сильнее меня, умудрённей, опасней, злее. Перед ним все заклятья седой разлетались хмарью, все уловки мои видел и мог легко развеять. Приручал, как орлицу, сочащейся мёдом речью. Обещал тайны мира, запрятанные навеки. Глупо верила, что любовь — чувство лишь человечье, а уж я в много раз лучше всякого человека, но она губит всех. И моё колдовское имя вместо тысячи слов о сердечном ему вручила. Но смеялся колдун: «просто как с вами, молодыми — стоит лишь приручить, отдадите до капли силу!». Ничего нет внутри: ни кипящего злого злата, ни лиловых огней, словно отблески аметистов. Но вернуть можно всё. Знаю твёрдо я, что когда-то вырву имя чужое с губ лживых и ненавистных.