С Рождеством, Саманта

24 декабря 2039 года. Глядя на шумную толпу толкающихся людей, ощущая чересчур низкую даже для Канады температуру, я тихо радуюсь, что ты уже вернулась из Торонто и, скорее всего, уже находишься дома, где тепло и никого нет. Ты панически боишься такой давки и совсем недавно оправилась от пневмонии. И еще ты не любишь, когда я пропадаю неизвестно где, не отвечая на звонки, так что стоит поторопиться домой. Ты беспокоишься за меня, и я не раздражаюсь, потому что причина твоего страха мне вполне понятна. Пусть я снял диод и униформу и уже веду себя «по-человечески», мы с тобой все равно опасаемся, что кто-то узнает правду о моей истинной сущности. Навигатор сообщает, что до проспекта Расцвета около пяти минут, если я буду двигаться с прежней скоростью, или, если буду идти медленнее, одиннадцать. Я ускоряюсь, но резко останавливаюсь и поднимаю голову. С темно-синего неба сыпятся миллиарды снежинок, и, когда я смотрю на это под определенным углом освещения, мне кажется, будто я лечу сквозь звезды. Раньше я никогда так не делал. Странно, почему-то раньше я не понимал стольких элементарных вещей. Например, как это красиво, когда на улице валит тихий, густой снег. Или насколько приятно идти по улице Кларингтона, зная, что у тебя есть дом и семья. Семья… я знаю, что это такое. Всегда знал, но понимать начал всего год назад. И я вовсе не про кровные узы, потому что уже не понаслышке знаю, что порой они ничего не значат для людей. Я имею в виду нечто более прочное, что-то, чего не могу назвать, но ощущаю еще с прошлого декабря. Это что-то такое, что заставило меня срочно уехать из Детройта с Хэнком, потому что ему нельзя было больше там оставаться; что-то, что и теперь удерживало нас в Канаде, у его лучшей ученицы, в панике позвонившей и потребовавшей немедленно приехать к ней, едва в новостях сообщили о взрыве грязной бомбы в Детройте. Да, Саманта Уизли, ты всегда умудряешься появиться как раз в тот момент, когда нужна помощь. Я это знаю по собственному опыту. И эта твоя черта — одна из тех, что я так люблю в тебе, наряду с фантастическим упорством, благодаря которому ты сумела завоевать доверие Хэнка и выбралась из инвалидной коляски. Люди, проходя мимо, оглядываются на меня, и я понимаю, что веду себя неестественно. Нужно опустить голову и идти дальше, как обычный парень, спешащий купить подарок близким. Подарок. Точно. Старомодные серебряные часы, которые ты давно жаждала заполучить, надежно спрятаны в кармане моей старой униформы, и мне прекрасно известно, что ты не станешь там искать. Ты вообще не ищешь подарки, хотя мы все знаем, что ты обожаешь что-нибудь получать — кроме выговоров и подзатыльников от Хэнка. Но это еще не все. Есть еще один сюрприз, только вот я до конца еще не уверен, смогу ли сделать все правильно, потому что, как ни крути, я — андроид, созданный для помощи в расследовании, и ни в коем случае не для удовлетворения сексуальных желаний. И хотя я полностью управляю собственным телом и перелопатил кучу книг и фильмов, меня все-таки гложут сомнения, потому что до этого я еще ни разу не занимался любовью, даже с тобой. Наши отношения не заходят за рамки поцелуев и объятий, и, хотя ты ни разу не высказала желания получить больше, я все же догадываюсь, чего бы ты хотела. Как и любой другой андроид, я боюсь холода, поэтому чуть ли не бегом направляюсь к проспекту Расцвета. И вот, наконец, такой знакомый дом с обвитой зарослями культурного винограда террасой. В гостиной горит свет, и время от времени мелькает темная фигура — ты меряешь шагами комнату, потому что нервничаешь. Я улыбаюсь и, забравшись на крыльцо, достаю ключ, подношу к замку и открываю дверь. Купера, щенка породы ротвейлер, в прихожей нет, значит, он спит в моей комнате. Я вспоминаю про Сумо и вздыхаю от жалости — и к собаке, и к ненавидевшему себя за смерть питомца Хэнку. Но сейчас все вроде хорошо — об это можно судить хотя бы по тому, как месяц назад лейтенант принес Купера и объявил, что теперь он будет жить с нами. Ты не слышишь, как я вхожу, и лишь когда я уже становлюсь неподалеку, твой взгляд случайно падает на меня. — Коннор! На твоем месте я бы подождал с объятиями, потому что от меня до сих пор веет холодом. Но ты не обращаешь на это внимания, утыкаясь в мое плечо и что-то бормоча о том, какой я кретин, потому что я здорово тебя напугал. Это настолько знакомо, что я улыбаюсь, обнимая тебя в ответ, и легонько целую в макушку. От твоих волос пахнет полевыми цветами. Ты, наконец, отстраняешься и берешь мои руки в свои. Твое прекрасное лицо сияет от радости и улыбки, и это заставило бы мое сердце биться сильнее, будь такое возможно. Ты приоткрываешь рот, и твое: «У меня подарок наверху» скрещивается с моим: «Я кое-что приготовил». Мы смеемся, глядя в глаза друг другу, и в эти секунды что-то во мне едва ли не болезненно отдается огромной волной любви к тебе. Ты, наверное, видишь это в моих глазах. — Я люблю тебя, Коннор. Мои датчики улавливают, что твой тон слегка ниже обычного. Я чувствую в твоем голосе столько тепла и любви, что мне уже без разницы, какой же сюрприз ты приготовила. Я не хочу подниматься вверх, Саманта. Я хотел бы стоять с тобой, пока ты держишь меня за руки и смотришь влюбленными глазами. Говорил ли тебе кто-нибудь, что ты красива, Сэмми? Красоту сияющих серых глаз дополняет тонкость черт, а твоей стройной фигуре позавидует любая женщина. Конечно же, тебе об этом говорили. Но я вижу в тебе не только физическую красоту. Я вижу в тебе душу — светлую, замечательную и сильную. Душа и впрямь существует, ты права. И ты говоришь, что у меня она тоже есть. Так ли это? Я не знаю. Но ты всегда видела во мне не просто машину со специально подобранной красивой внешностью. Ты разглядела во мне душу. И хотя я не уверен до конца, что она у меня есть, я точно знаю, что твоя душа — это самое прекрасное и чистое, что мне доводилось встречать за все время. Я тоже люблю тебя, Саманта. Если бы ты только знала, как много мне хотелось бы тебе сказать. Например, как ты красива. Как много ты для меня значишь. И еще я хотел бы сказать, что моя девиация — заслуга Хэнка, но человеком я стал благодаря тебе, Сэмми. С тобой я в полной мере осознал значение слова «любовь». Понял, что значит любить. Раньше это понимание было мне недоступно. Знаешь, я и теперь считаю, что андроиды — это машины, а не живые существа. С поправкой: до девиации мы являемся роботами. Куклами. Как угодно. Но как только ты начинаешь чувствовать, ты уже не можешь называться машиной. Наверное, в этом сила и главное отличие людей — вы можете любить и ненавидеть, страдать, радоваться по-настоящему, не так, как дитя «Киберлайф». Мы не можем чувствовать, если в один решающий момент не произойдет системный сбой. Хотя, сбой ли это? Я не думаю об этом. И мне тем более это неинтересно сейчас, когда я держу тебя за талию, и ты смотришь на меня. Мне бы столько всего хотелось сделать. Крепко сжать в объятиях, покрыть твое лицо поцелуями, но так не хочется рушить очарование момента. Наверное, если бы у меня было настоящее сердце, оно бы сладко замерло, и по телу распространилась бы дрожь. Но физически я сейчас ничего такого не ощущаю, и это все-таки напоминает мне о том, кто я. Пускай я чувствую, я все же не человек, что бы ты там ни говорила, Саманта. И тем не менее, я могу любить. Я все-таки склоняю голову и неумело целую тебя в губы. Я чертовски плохо целуюсь, знаю, несмотря на все мои попытки научиться или почерпнуть знания из разных источников. Но ты лишь посмеиваешься и углубляешь поцелуй, и я знаю, что ты чувствуешь сейчас. Мурашки по коже. Или, может быть, у тебя даже сильно стучит сердце. Интересно, как обычный, невинный поцелуй, может вызвать у человека такие ощущения? Наверное, дело в том, что это так приятно. Чувственно. Волнующе. Как угодно. Хэнка в доме нет, и он не появится раньше восьми, потому что в последние четыре года лейтенант ненавидит праздновать Рождество, и мы все знаем, почему. И хотя у него вновь есть семья и некто, кого он считает сыном, этот праздник он ненавидит, и так, наверное, будет всегда. Я отрываюсь от твоих губ и бросаю взгляд на часы. Без пяти шесть, времени уже не так много. Если я хочу успеть до прихода Хэнка, нужно приступить сейчас же. Момент щекотливый, пускай из множества пересмотренных фильмов я примерно знаю, как действовать, и мне прекрасно известно, что ты не испугаешься, потому что давно хотела этого. К тому же я слишком долго готовился, слишком много усилий потратил на подготовку, чтобы все пропало. Но я все-таки слегка робею, целуя тебя вновь и спускаясь на шею. Обычно я ничего такого себе не позволяю, и тебя мои действия обескураживают. Ты выдыхаешь мое имя — немного удивленно, но не испуганно, и это дает мне немного смелости. Но я в любую секунду готов остановиться, стоит тебе только попросить. Вот теперь я чувствую, как бешено колотится твое сердце, когда я прижимаюсь губами к впадинке ниже шеи. Ты касаешься моих волос, взъерошиваешь их и неожиданно спокойно шепчешь: — Ты знаешь, что делаешь? — Да, — выдыхаю я и, осмелев, расстегиваю первую пуговицу твоей темно-серой блузки. Неожиданно проворные пальцы проделывают то же самое, только уже с моей рубашкой, и получается у тебя куда быстрее, чем у меня, потому что ты полностью во мне уверена и не боишься. К тому моменту, когда я расстегнул самую нижнюю пуговицу, моя рубашка давно уже расстегнута, и ты смотришь на мое тело. Я не знаю, что в нем завораживающего, но ты не отводишь взгляда. Слегка касаешься груди, когда я опускаю руки и просто стою, предоставляя тебе свободу действий. Ты уже вплотную стоишь рядом, и твои губы касаются сначала моей шеи, потом линии скул. Выше ты дотянуться не можешь. Как жаль, что я не могу ощутить той дрожи или приятных мурашек, о которых говорилось в десятках прочитанных мною книг. Я лишь чувствую, какие у тебя теплые губы, и понимаю, что ты тоже хочешь сделать мне приятное. В эмоциональном плане у тебя это здорово получается. Я вновь целую тебя, на этот раз куда смелее и, мне кажется, намного лучше. Хотелось бы прямо сейчас снять с тебя всю одежду и бросить ее на пол, но нельзя давать Хэнку повод для шуточек. Так что я подхватываю тебя на руки и осторожно поднимаюсь вверх по лестнице, к твоей спальне. Вообще-то можно было уйти в мою комнату на первом этаже, но там нет кровати, только диван, а он не подойдет. Мне кажется, я вполне могу сказать, что проживаю в твоей спальне, раз почти каждую ночь лежу рядом с тобой, наблюдая за тем, как ты спишь, или смотря созданные моим же воображением сцены — результат одной из программных ошибок. Стоп, почему я сейчас об этом думаю? Кажется, я волнуюсь. Ну, еще бы. Сосредоточься, Коннор. Ты слегка задыхаешься, когда я разрываю поцелуй и касаюсь твоей щеки, и я считаю нужным спросить: — Тебе страшно? — Нет, я же с тобой, — удивленно, словно ответ был очевиден, говоришь ты и вновь целуешь меня, одновременно снимая мою рубашку. Неожиданно для самого себя ловко я помогаю тебе избавиться от одежды — и собачий лай резко оглашает тишину. Мы застываем, прислушиваясь к радостно лающему Куперу и недовольному голосу Хэнка, приказывающему псу угомониться. Куда там! Щенок уже понял, что ты дома, и не успокоится, пока не увидит тебя. Мы оба об этом знаем и, не сговариваясь, с молниеносной скоростью одеваемся, пока Хэнк выкрикивает наши имена, призывая спуститься. — Хэнк? Ты чего тут забыл? — Я вас прервал? — цинично интересуется Хэнк, доставая пакет с собачьим кормом и окидывая нас взглядом. — Извиняться не буду. — Ничего вы не прерывали. — Ты же на работе, старый хрыч, — недовольно бросаешь ты. — Чего приперся? — Решил сегодня смотаться пораньше. Купер сначала бросается к тебе, получает порцию ласки и почесывания за ушком и бежит к уже наполненной миске. Мы не переглядываемся, но я прекрасно понимаю и полностью поддерживаю твое разочарование. Часть моего рождественского сюрприза, что говорится, накрылась. Не обращая на нас внимания, Хэнк начинает поглаживать щенка. — Кушай, кушай, Купер, — ласково приговаривает он. — Вот вырастешь большой и насрешь Джошу под дверью, задолбал он уже со своей кошкой. Так, голубки, — он обращается к нам, — я иду в бар, посижу там пару часиков. — Я хотел вам кое-что подарить… — начинаю я, но Хэнк нетерпеливо отмахивается. — Подарки утром дарят, олух. — Утром у тебя будет похмелье, хрыч. — Вот именно, так что засуньте свои подарки сами знаете куда. До скорого, мерзавцы. Хэнк выходит из дома, и ты, закрыв за ним дверь, смотришь на меня. В воздухе виснет неловкость, которую ты мужественно пытаешься преодолеть вопросом. — А что за подарок ты ему приготовил? Я ерошу волосы, вспоминая, как всего пятнадцать минут назад ты сделала то же самое, только куда нежнее. — Пластинка Эллы Фицджеральд. — Надо же, а я кассету Луи Армстронга, — с улыбкой отвечаешь ты и подходишь ко мне, затем обнимаешь за талию. — А для тебя у меня серебряные наручные часы. Чтобы дотянуться до моих губ, тебе приходится встать на цыпочки. — Я долго о них мечтала… спасибо. Тебе, кстати, я хотела подарить собственноручно связанный шарф. Углубляя поцелуй, я ненадолго прижимаю тебя к стене, как в фильмах, и вскоре вновь подхватываю на руки, чтобы унести наверх.