Крыша. Закат. Любовь

       Звонок в дверь. Топот ног. Кажется, можно услышать какое-то ворчание.        — Ты, придурок! — как только дверь распахнулась, послышалась громкая ругань, неприятно раздававшаяся эхом на весь этаж. Киришима почти привык к этому, но из-за пронзительного хриплого голоса Бакуго, звонко отражающегося от стен, хочется сморщиться, хотя парень всё равно не убирает с лица довольной улыбки. Ему без разницы, в каком Кацуки настроении, ведь оно в любом случае станет лучше рядом с Киришимой. И ему становится ещё радостнее от этой мысли. — Я же говорил тебе, блять, что, если ты уже позвонил в домофон, — он делает акцент на времени, когда позвонил Киришима, — то не надо делать этого, стоя у моей квартиры! Тупая ты голова! — Бакуго, видимо, абсолютно не смущало, что за такой ор могут выйти люди из своих квартир и наорать уже на него. Хотя, учитывая, что многие соседи знают скверный характер парня, мало кто решится дать ему отпор в словесной схватке, иначе, скорее всего, получит по лицу, потому что Бакуго не пренебрегал этим средством от надоедливых рож сожителей. — Я, чёрт возьми, знаю, что ты идешь ко мне! Поэтому не надо звонить в эту ёбаную дверь с самым раздражающим в мире звонком, иначе я тебя, блять, обещаю, тупо прибью ей в следующий раз, дерьмоволосый! — этот комок нервов продолжал что-то кричать, хотя его голос постепенно стал затихать, потому что он понимал — Киришиме без разницы. Говорить ему о том, чего Кацуки скорее всего не сделает, всё равно что орать на каменную стену.        — Бакубро, я так рад, что ты всегда с нетерпением ждёшь меня! — Эйджиро бесцеремонно проходит мимо Бакуго, будто игнорируя сказанные ранее слова, но не опровергая их, а словно перефразируя на свой лад. Кацуки захлопывает входную дверь и встает в прихожей. Его лицо говорит о спокойствии, хотя брови нахмурены, впрочем, как и всегда, так что удивляться не стоит. — Ты же взял...        — Я, по-твоему, — его грубо прерывают новым криком. Хоть он и кажется злобным, Киришима чувствует, что в этом новом потоке слов нет ничего агрессивного, а парень начал новую тираду просто, так сказать, для галочки, будто показывая, что этот раздражительный звон в дверь ещё не прощён, — настолько тупой, чтобы не приготовить всё до твоего прихода? — почему-то после этих слов Эйджиро захотелось обнять своего парня и он, видимо, не привык сдерживать свои чувства наедине с Бакуго, поэтому ступает на самый край ковра, ведь «Дерьмоволосый, ты охуел топать своими грязными ботинками по только что вымытому полу?!» и закидывает руки на шею Кацуки, утыкаясь носом в щёку и потираясь о неё им.        Хозяин квартиры закрывает только что открытый для очередного выкрика рот и расслабляется под весом Киришимы. Не совсем расслабляется, конечно, иначе они бы рухнули на пол (хотя эта идея кажется немного заманчивой, ведь иногда желание просто полежать в прихожей перевешивает желание пойти в кровать), и приобнимает Эйджиро в ответ. Мягкий желтоватый свет квартиры не так давит на глаза, как это делает находящийся на этаже, исходящий от люминесцентных ламп он же (и уж тем более ни в какое сравнение не идет со слепящей улыбкой Киришимы, даже мысли об этом допускать нельзя). Бакуго думает, что этот, блин, радостный и веселый, когда находится рядом с ним, человек просто не может существовать, но вот он, стоит и обнимает его, может почувствовать тепло, горячее дыхание и улыбку на губах. Это так... расслабляет. Даже его вечно злую задницу, как его иногда называли одноклассники.        — Прекрати, мне жарко, — Киришима очень доволен тем, что голос Кацуки перешёл на спокойную интонацию. Редко кому удавалось услышать от этого парня звуки, не наполненные злостью, насмешкой или решимостью. Но Эйджиро был не просто везунчиком, который оказывался рядом в нужный момент, а был той самой причиной его спокойствия. Из-за этих мыслей он захотел прижаться к Бакуго ещё сильнее, задумавшись о таких радующих его вещах, но тот отпустил его и чуть толкнул назад, чтобы тот просто не стёк по нему на пол. — Положи всё это, — он кивнул на стоящие на красивом резном комоде — на котором почему-то сильно настаивала его мама, когда они с отцом выбирали мебель для квартиры сына, а с ней спорить — себе дороже — термос и пачку печенья (которое очень нравилось Киришиме, о чём он неоднократно говорил, поэтому неудивительно, что Кацуки это запомнил и прислушался к его вкусам; хоть по нему и не скажешь, иногда он бывал чертовски учтив и внимателен к разным мелочам, особенно если они касались Эйджиро), — в свой рюкзак. Ты же захватил...        — Плед? — с довольной улыбкой прервал его гость. Который, если быть честными, уже давно перестал быть просто гостем, а являлся частичным жителем этой квартиры. Ведь, если заглянуть в корзину с грязным бельем или шкаф одежды, то можно увидеть какие-то вещи, которые самому хозяину квартиры не принадлежали, хоть он иногда и использовал их, как, например, тот красный свитер, в котором Кацуки привык спать, когда становилось холодно — но если Киришима и оставался на ночь, то согревал Бакуго сам обладатель этой прелестной вещи.        Или можно глянуть в холодильник: в нём находились разные нескоропортящиеся продукты, которые сам парень вряд ли бы решил купить, затариваясь в магазине, находящемся на нижних этажах дома. Они хранились здесь ещё с тех пор, когда юноши совместно принимались за готовку. Хоть Кацуки и сам может всё сделать очень даже быстро и не хуже повара из неплохого ресторанчика, Эйджиро настаивал на том, чтобы готовить вместе с ним. Как он сам это объяснил, ему хотелось, что ли, почувствовать семейную связь с парнем, готовя какую-нибудь простенькую пищу, иногда дурачась, как в каких-то глупых романтичных сопливых фильмах (которые они ни разу не смотрели вместе, конечно же нет, пф, они слишком мужественны для такой чепухи), где девушка мажет взбитыми сливками нос своего парня, а тот в отместку берёт горсть муки в руку и швыряет её в лицо пассии. «Какая идиотская растрата еды, хах!» — показушно фыркал Бакуго. Но, если признаться, они с Киришимой однажды и правда попробовали так сделать. И, насколько оба поняли, никто из них не пожалел в этом решении, когда они вместе убирали испачканные в различных жидкостях и полу-жидкостях кухню, плиту, пол. Иногда Эйджиро даже замечал, как Кацуки переставал хмуриться и просто смеялся вместе с ним. Это было редкостью и, в каком-то смысле, добавляло стимул продолжать делать всякие глупости вместе с парнем, смеясь, держась за животы и ударяя в стену кулаком. В эти моменты они оба чувствовали себя замечательно, и временами хотелось вернуться в эти мгновения, — хотя часто они длились и минутами, когда парни не могли сдерживать порывы хихиканья и хохота (в зависимости от вида развлечения) — снова задыхаясь от смеха, но также хотелось быть в настоящем и придумывать ещё различные выходки, за которые им могло прилететь от разных людей, но так они проводили своё свободное время, из-за чего им двоим было просто замечательно.        Бакуго был недоволен, когда его перебивают, но всё-таки решил промолчать. Киришима стал класть в рюкзак вещи, на которые указал юноша, а тот в свою очередь взял чёрную с жёлто-оранжевым узором в виде нескольких полос и зелёных рукавов толстовку, надел её и положил в карман ключи от квартиры — на которых были различные брелки, из-за чего они громко звенели, в основном подаренные ему от Эйджиро, например, эта морда померанского шпица, которую он достал неизвестно откуда и ему подарил, вроде как, словно издёвку или намёк на бесполезную агрессию в сторону парня, когда они однажды несильно поругались из-за обычного пустяка, но после чего продолжали дуться друг на друга какое-то слишком долгое для такой мелочи время, но вскоре, естественно, помирились, слишком редко вспоминая ту и другие грубые и идиотские ссоры, — и телефон.        — Идём? — спросил Киришима беззаботно, словно не они собираются пролезть на закрытую и, вроде как, не предназначенную для подростков вроде них территорию. Но это уже стало привычным делом. Всё-таки, если делать что-то не слишком законное много раз, при этом ни разу не спалившись и не нарушая чьего-то личного пространства, быстро привыкнешь к этому и почти перестанешь задумываться о том, что так делать не стоит.        — А у тебя есть ещё варианты? — саркастично спросил Кацуки, фыркая и открывая дверь, не забыв выключить в прихожей свет — экономия всё-таки! Эйджиро поплёлся за ним, придумывая ответ.        — Ну, мы могли бы остаться дома и заняться чем-нибудь другим... — задумчиво протянул он, конечно же, не думая о каком-то конкретном изменении их планов. И под злобным зырком Бакуго поспешил добавить: — Шучу, мы идём туда, куда собирались, — он в сдающемся жесте поднял руки и поспешил поравняться с парнем, начиная говорить о том, что произошло недавно в его жизни, ведь — о боги — они не виделись меньше суток, за это время слишком многое могло произойти, о чём непременно стоит рассказать. Но Кацуки, конечно, не против.        Ему нравится наблюдать за мимикой Киришимы, его жестикуляцией, когда он взмахивал руками, слушать эмоциональные скачки голоса, возможно, возмущенного какой-то ситуацией, которые звучат достаточно громко на лестничном пролёте, пока они поднимаются пешком как обычно. Это не доставляет каких-то проблем, всё-таки несколько этажей — не преграда, а с задорным настроем Эйджиро этот этап пролетает словно за несколько секунд. Иногда Бакуго поражался, — хоть и не показывал этого — как легко он уплывал в потоке речи парня, не замечая почти ничего вокруг, наслаждаясь его компанией, смотря вперед, но и периодически поглядывая на этого недоделанного оратора тоже, и словно думая и ни о чём, и сосредотачивая внимание только на нём одновременно. Это действовало успокаивающе. Пару раз, когда они лежали в кровати, а энергия Киришимы продолжала хлестать через край, несмотря на позднее время, Кацуки просто-напросто засыпал, не способный контролировать себя в такие моменты. Не в обиду Эйджиро, конечно же. Можно было даже похвалить его за то, что его успокаивающий, но и эмоциональный в то же время, голос так хорошо действовал на Бакуго.        Спустя, наверное, одну-две минуты, пролетевшую незаметно для них обоих, они пришли к нужной им лестнице. Если подняться на пролёт выше, учитывая, что они стояли на середине лестницы пониже, можно упереться в дверь, на которой висит замок. Её, по идее, можно обойти, но это менее безопасно, в отличие от их привычного способа проникновения на пролёты повыше, поэтому сделать по-другому они не пытались.        — Подержи, — Кацуки снял с себя толстовку и передал Киришиме. Обычно всё начиналось с Бакуго. Они не знали, почему именно он большую часть раз делал это первым. Может, потому что он показал способ пробраться через дверь, или потому что обычно Эйджиро носит с собой рюкзак, а в целях экономии нескольких секунд проще сначала пролезть Кацуки, а потом уже и ему. Иногда, конечно, первым шёл Киришима, хоть это было и не принципиально, поэтому они редко обращали внимание на это.        Бакуго встал ногами на перила, зацепившись руками за те, что были повыше, и уже привычными действиями пролез под прутьями решеток. Там было достаточно места, чтобы проскользнуть под ними, ползая на спине по ступеням, стараясь куда-то деть ноги, потому что они не вмещались в ширину лестницы, и приходилось задирать их, ведь убирать куда-то в сторону было неудобно, так что вертелись как могли, так сказать. Это было так просто, что можно было бы с легкостью назвать человека не очень развитым, если бы он свалился. Сначала, конечно, все бы побеспокоились, не сломал ли себе он что-нибудь, а потом можно было бы начали ворчать по типу: «Как, чёрт возьми, ты умудрился это сделать?! У тебя ноги, что ли, из жопы растут? Ах да!», «Кроссовки соскользнули? Ну так просто спустись на перила пониже и обопрёшься на эту перпендикулярную балку, неужели так сложно?!» и «Нахер тебя вообще позвали сюда, ногожопый придурок?». Впрочем, это и говорил Кацуки, когда один их общий одноклассник, Денки Каминари, ёбнулся, так сказать, на лестницу, к счастью, ничего себе не сломав, а заработав лишь парочку синяков, — после этого он показывал большие пальцы, будто говоря «я в порядке», хотя все видели, что этот порядок вряд ли находился в нём — но наделав кучу шума, и, благодарность звукоизоляции или сверхъестественным сущностям, никто на звуки не пришёл. Бакуго с улыбкой внутри себя думал об этом случае, — и о том, что они потом мало кого звали в «их место», дабы не повторить ту неприятную ситуацию, — пока оглядывался на себя, смотря, не осталось ли побелки на тёмных джинсах.        После проверки своей одежды на грязь — что удивительно, здесь было очень даже чисто почти всё время, поэтому эта проверка была не особо нужной — он принял свою и черно-красную толстовку Киришимы у него самого и его же рюкзак — они решили снимать свои куртки или толстовки, потому что однажды Эйджиро всё-таки уронил телефон, решив, что, хэй, снимать толстовку ради такой мелочи не мужественно, после чего незамедлительно прозвучал удар устройства о кафельные ступени. Благо, мобильник отделался парой царапин, а не разбился вдребезги, что могло произойти из-за удара о такую твёрдую поверхность с достаточно большой высоты.        — Кстати, Кацуки, — сказал Киришима, ловко повторяя движения друга и пролезая под перилами. Возможно, скоро они смогут делать это с закрытыми глазами (хоть и не станут, ведь это, как бы, небезопасно). Называть друг друга по именам стало уже привычным делом, хотя они обычно, не особо замечая этого, переходили на такое неформальное общение только тогда, когда вокруг не было их знакомых. Это было чем-то вроде мелочи, не особо много значащей в повседневности, всё равно почему-то являющейся неотъемлемой частью общения. Но они всё-таки встречаются, значит могут называть друг друга как хотят, хоть по именам, хоть по фамилиям, хоть по прозвищам. В ответ Бакуго лишь «чёкнул», — Я сегодня остаюсь у тебя? — спросил он, проползая спиной по полу.        — Не знаю, как получится, — они были не особо уверены в том, что будет происходить после их посиделок на крыше. Чаще всего Эйджиро оставался у парня, потому что возвращаться домой было не очень удобно — темнота и всё такое. Но бывали моменты, когда Киришима не сделал какие-то дела вроде домашки, поэтому Кацуки с пинками и криками гнал его из своего дома, чтобы он, чёрт возьми, наконец понял, что забивать болт на учёбу — не есть хорошее дело. «Не понимаешь? Я вобью это в твою тупую голову так, что никогда, блять, не забудешь!», «Лень? А, то есть переться ко мне тебе не лень, а сделать что-то важное — руки отваливаются? Да я тебе их в задницу запихну и заставлю писать таким образом, но ты у меня напишешь и зазубришь всё, что я скажу, понятно?!».        В какой-то степени это было так ужасно мило... А с другой — просто ужасно. Эйджиро понимал, что это — просто одно из его проявлений заботы, но иногда так хотелось просто понежиться и подурачиться с любимым в кровати, что послать разные конспекты и задачи приравнивалось к благому делу. Поэтому Киришима и научился больше следить за языком, когда дело касалось уроков, и рядом стоял Бакуго, искореняя фразы по типу: «Нам на сегодня что-то задали? Пофиг» или «Тот номер такой сло-о-ожный, спишу у кого-нибудь завтра».        — Ты... — Кацуки не успел договорить, потому что юноша, поднимаясь с пола, слегка подпрыгнул, чмокнув парня в губы, из-за чего тот почувствовал, как быстро нагреваются кончики его ушей, а глаза распахнулись. Не то чтобы Бакуго краснел из-за всяких поцелуев, наоборот, он был бóльшим инициатором всяких глубоких и чувственных поцелуев, облапываний и чего-то подобного, чем его парень, но из-за внезапных и наивных детских чмоков ему хотелось закрыть лицо руками, в смущении завыв. Эти действия были не свойственны ему от слова совсем, но рядом с таким... безнадёжно романтичным идиотом в лице Киришимы можно было выйти из образа мужественного и непоколебимого парня и посмущаться, словно скромница, впервые поцеловавшаяся.        — Ты что-то хотел спросить? — Эйджиро невинно глянул на него, словно не он только что заставил смутиться такого, как Кацуки, и чуть наклонил голову, словно пёс. Хотя он и правда был похож на собаку с этими огромными щенячьими глазами, когда выпрашивал что-нибудь у Бакуго, например, купить ему то ужасно вкусное мороженое, когда он забывал свои деньги дома; или этот вечно радостный и доброжелательный настрой, — который с легкостью мог стать очень даже агрессивным, если какой-то придурок косо посмотрит на них или скажет что-то настолько конченное, что кулаки непроизвольно сжимаются, и челюсти скрипеть начинают — который не способны подавить даже откровенно хреновые оценки по некоторым предметам. Но, если Кацуки и начинал как-то ругаться на него из-за этого, в ход шла наиболее отличительная псиная черта — первая вышесказанная — всё те же красные глаза со шрамом на правом веке, умилительно смотрящие на «хозяина», просящие забить на какие-то мелочи и просто пообниматься; так же, из-за вечной улыбки парня, можно было с лёгкостью увидеть острые зубы, которые могут очень даже больно укусить — не всегда специально, конечно, просто в порыве некоторых чувств, которые периодически вызывал у Киришимы Бакуго — хотя это, скорее, какая-то акулья черта, ведь у собак, всё-таки, не настолько треугольные и режущие клыки, как у юноши. Ну, и если приравнивать Эйджиро к собаке, а Кацуки — к её хозяину, то первый точно так же радовался появлению второго, будто, если бы у него имелся хвост, он мог бы кого-то ненароком прибить им во время восторга, даже если они не виделись лишь несколько часов. Особенно над этим подшучивали друзья «пёсика», говоря, что тот как-то очень резко меняется от «друзья, мне так весело проводить с вами время» до «спасибо всем существующим в этот мире существам за то, что в этой Вселенной существуешь ты, ведь ты — самое прекрасное в моей жизни», которое читалось просто во взгляде, хотя тот не говорил ни слова, лишь когда Бакуго попадал в его поле зрения.        — Я... — Кацуки замялся, пытаясь вспомнить, о чём всё же хотел спросить. Из-за этих спонтанных действий дерьмоволосого из головы свалили все мысли. Ну или попытались свалить, но были придавлены огромными булыжниками с небрежно написанными красными надписями Смущение и Милота. Но, всё-таки вернувшись в памяти на несколько секунд назад, Бакуго вспомнил вопрос и произнёс его: — А ты вообще хочешь остаться на ночь? — он, видимо, снова не смог перебороть себя и сказал это не с привычной агрессией или ядом, а спокойным ровным голосом, будто имея в виду «ничего сейчас не произошло, всё как обычно». — И забери своё барахло, — он грубо отдал парню его вещи, напяливая свою толстовку вновь.        Они снова продолжили подниматься по лестнице, пока Киришима не сказал:        — Бро, я бы хотел остаться с тобой на всю жизнь, а не только ночь, — чёрт, Кацуки хотел бы просто подорвать лицо этого идиота, — но не мог — произнёсшего эти слова так, словно они говорят нечто подобное друг другу каждый день, будто такие фразы являются чем-то привычным, как окликнуть друг друга, но нет, блять, идиот, что ты творишь. А этот придурок продолжает идти с таким видом, как будто всё окей, как будто у Бакуго в груди и на лице не расплывается жар, из-за которого хочется прижаться к телу и губам парня, никогда не отпуская того.        Впрочем, обычно Кацуки не сдерживается, находясь рядом с ним, — как и сам Эйджиро — поэтому, хватая за руку, разворачивает и впечатывает его в стену, прижимая к ней за плечи. Он, сначала проходясь языком по губам парня, кусает его, играясь, а потом скользит между его губ, сразу натыкаясь на ответный поцелуй. Бакуго проходится по острым акульим зубам, не царапаясь, ведь они уже давно привыкли — после стольких-то раз — целовать друг друга, не ранясь. Особенно Кацуки, ведь ему осточертело вытирать окровавленные губы и сплевывать красную жидкость, начинающую течь по губам и подбородку. Да и последующая невозможность жевать, пить или даже говорить, активно шевеля языком, очень даже надоедала. Хотя, конечно, делать он всё это мог, но после этого снова приходилось идти в ванную и промывать рот холодной водой, уменьшая жар и боль. А от этого железного вкуса, преследовавшего его достаточно долгое время, начинало тошнить в буквальном и переносном смыслах. Да и Киришима с пониманием к этому относится, стараясь контролировать позывы цапнуть его за губы или, например, плечо. Хотя, как раз-таки, когда он кусает плечи или шею, это переносится намного терпимее, потому что нет постоянного ощущения вкуса крови во рту, поэтому Бакуго нравится это больше, чем царапины и порезы на губах и языке.        Эйджиро кладёт свои руки ему на шею, неторопливо отвечая, прикрыв глаза. Кацуки, словно подстраиваясь под него, переходит с агрессивного на поддразнивающий вид поцелуя, слегка щекоча парню нёбо и кончик языка. Он медленно передвигает свои руки ему на талию, обнимая и прижимая к стене ещё больше, хотя Киришима не против, что можно понять по его довольному мычанию. Они продолжают целоваться, наверное, около минуты, пока нехватка кислорода не возвращает их в жестокую реальность, где время идёт, и, чтобы не опоздать, надо поторопиться. Они отпускают друг друга, Бакуго напоследок чмокает парня ещё раз, и они снова поднимаются вверх. Оба довольно облизываются, вытирая пальцами излишнюю слюну. Эйджиро, приблизившись к Кацуки, обхватывает его руку, переплетая пальцы, несмотря на то, что через пару минут им снова придется разъединить их — ненадолго, конечно.        Очень быстро они натыкаются на дверь, одиноко стоящую на последнем этаже высотки. Дверь без ручки, легко открывающаяся и ставшая такой привычной, будто, если открыть её, они окажутся в квартире Бакуго, ведь проходили через эту «преграду» они уже очень много раз.        В первый раз Кацуки пришёл сюда один, разведывая обстановку, надев всё чёрное и спрятав лицо под капюшоном. Он проверял камеры, которые, то ли к его удивлению, то ли к не удивлению, не работали — пофигистичное отношение персонала никто не отменял. Или работали, но смотрели на балконы этажей пониже, что было странно по его мнению. Но, нет, он был абсолютно не против. Пройдя чуть дальше, он увидел много бетонных и каменных блоков и труб, исходящих от них. Ему казалось, что здесь должно быть пусто, без различной аппаратуры, проходящей лабиринтом по всей крыше. Не то чтобы там не было места из-за них, просто его представление это покорёжило, ведь было неожиданностью, что там было не так много места. Хотя, когда он прошёлся по своеобразному коридору из блоков, то увидел, что размеры свободной поверхности всё равно были огромными, несмотря на то, что бóльшую их часть занимали эти строения и какие-то странные каморки, в которых находились непонятные трубы, от которых исходило тепло, и можно было погреться. Но сначала он всё равно опасался заходить туда. Странно, но некоторые двери также были не закрыты, что могло свидетельствовать о том, что на крышу кто-то исправно ходит, но, даже когда парни приходили сюда в самое разное время, никого засечь не смогли, поэтому сделали вывод, что здесь почти никто из работников не бывает. Хотя какое-то время — летом, например, — они замечали пополнение бычков и бутылок в разных углах крыши. Значит, кто-то приходил сюда. Наверное, это тоже были подростки или студенты вроде них, тусующиеся здесь, возможно, лишь в позднее время суток, и, хоть Бакуго и Киришима приходили сюда и в одиннадцать вечера, и в два утра, и в шесть, никого застать так и не смогли. Наверное, это к счастью. А потом это пополнение различного мусора прекратилось. В принципе, они полностью не возражали, ведь это гарантировало ещё большее спокойствие и уединение.        Также удивительно было присутствие перегородок и перил по периметру крыши. Им обоим раньше казалось, что их здесь быть не должно, хоть это и было логично — безопасность. Хотя Кацуки иногда слышал, что на девятиэтажных и шестнадцатиэтажных домах его одноклассников нет этих перегородок. И он как-то не считал, что упасть с шестнадцатого этажа могло быть много хуже падения с почти тридцатиэтажного здания. Может, вероятность выжить при падении с сорока метров, а не с семидесяти-восьмидесяти была выше, но это не отменяет того, что небезопасно оставлять всё без предохранения. Впрочем, Бакуго не особо парился по этому поводу — есть и есть, хер с ними, особой погоды они не сделают.        Когда открываешь дверь наружу, в лицо прилетает прохладный ветер, из-за которого волосы отлетают назад, запутываясь. Чувствуется свежесть. А когда делаешь шаг в этот яркий свет, непривычный после затемнённого лестничного пролёта, видишь огромный город, в котором возвышаются такие же высотки, находящиеся неподалёку, какие-то достроенные, какие-то — нет, и, если глянуть вниз, можно увидеть мелкие домики в несколько этажей, старые, некрасивые, но создающие такой интересный контраст; смотришь снова вперед и понимаешь, что к свежести прибавляется запах свободы. Это не то чтобы заставляет задержать дыхание от восторга, но хочется улыбаться, только лишь чувствуя этот приятный ветер, иногда забирающийся под толстовку и морозящий тёплую кожу.        — Ого, сегодня здесь красивее обычного, ты так не считаешь? — довольно спрашивает Киришима, поворачиваясь к Кацуки. Он мог бы сказать, что самый красивый здесь — Эйджиро, но делать этого не стал. Он всё-таки не настолько романтик, чтобы говорить различные сопливые вещи своему парню, хоть иногда и балует его этим.        — Ну, может быть, — Бакуго пожимает плечами, словно для него не особо имеет смысла красота этого места, а больше ощущения от присутствия здесь; проходит на крышу, поворачивая направо, к их привычному цементному блоку, высотой где-то чуть больше двух с половиной метров, из которого исходят алюминиевые трубы непонятного для них предназначения. Они даже, вроде как, не работают, если судить по звукам. Большинство труб здесь издают гудение или шум газа, воздуха, возможно, а эти — ничего. Это хорошо, ведь ничто не шумит, можно насладиться стандартным звуком улицы, находящейся далеко внизу. Расслабиться под гудящие машины и изредка доносящиеся агрессивные крики водителей или громких детей и подростков. Всё это и правда действовало успокаивающе, даже на почти-вечно-злобного-Кацуки.        Киришима проходит за ним и, подходя к блоку, встает у одной из его сторон почти вплотную, держа руки так, словно собирается подсадить Бакуго. Второй же в свою очередь чуть отходит назад, готовясь немного разбежаться. Это — уже отработанная схема того, как они забираются ещё выше. Здесь им немного важно, кто прыгнет первым. Конечно, это не вселенски обязательный порядок, но они привыкли делать так и только так. Кацуки прыгает на подсадку Эйджиро, когда тот его приподнимает на ладонях, преспокойно забираясь наверх, ловит кинутый ему рюкзак, откладывая в сторону, ждёт, когда Киришима прыгнет с разбегу вверх, и подаёт ему руку, притягивая к себе. Прыгнувший, вместо того, чтобы слезть с парня, наоборот, прижимается к нему, обнимая, несмотря на не очень удобную позу на краю «крышки» блока. Бакуго думает, что... чёрт, этот идиот такой милый. И поэтому он отрывает его от себя со словами: «Заёб уже липнуть, дерьмоволосый,» — притянул чуть дальше от края, скидывая его с себя и доставая из рюкзака плед, притащенный из дома Эйджиро. Киришима же наигранно дуется, но помогает расстелить покрывало на холодную поверхность блока и достает из своей сумки термос Кацуки, сразу же наливая в кружку-крышку до краёв чай, отпивая большими глотками, с наслаждением выдыхая тёплый пар.        — Как всегда вкусный! — довольно говорит он, кладя голову на плечо севшего на плед Бакуго. Тот мычит что-то типа «насрать», означающее, возможно, «спасибо» на его бакуговском языке. Он берёт кружку-чашку у друга и тоже отпивает, радуясь тому, что ему удалось идеально сбалансировать сахар и сам чай так, чтобы он не был крепким, а то на языке вяжет, и не был приторно сладким, как иногда выходит у Эйджиро, когда он насыпает сахар так, словно путает, нужно ли чайной или столовой ложкой набирать.        Они удобно расположились, облокотившись друг на друга, поедая притащенные Киришимой булочки и слойки — а также печенья Кацуки — и передавая друг другу по очереди чашку. Ветер иногда начинает неприятно сильно дуть, из-за чего они оба чуть съеживаются и словно инстинктивно прижимаются один к другому. Здесь уютно, свободно и беззаботно, считают они. Им кажется, что можно бесконечно залипать на машины, стоящие в пробках, идущих мимо людей, которые еле заметны с такой высоты, ловить взглядами самолеты и указывать друг другу на них, словно они — дети, которые их никогда не видели, ведь это кажется таким спокойным — просто наблюдать за происходящим и понимать, что ты ни к чему не причастен и где-нибудь вдалеке всё идёт своим чередом, спокойным и беспокойным, можно видеть всё и не знать ни о чём, не волноваться о том, что у кого-то какие-то проблемы, ведь они — и здесь и где-то далеко, им нет дела до других, пока самолёты пускают длинные, похожие на облака, белые полосы, постепенно растворяющиеся где-то там наверху.        Они любят разговаривать ни о чём, особенно если это «ни о чём» не касается каких-то их знакомых. А то теряется иллюзия того, что их здесь нет, они в месте, не требующим ни от кого ничего, ведь тогда они напоминают себе, что существуют люди, которые знают об их существовании. Им нравится смотреть на постепенно заходящее солнце, щуря глаза. Они могут отвернуться, но не будут этого делать, ведь им доставляет удовольствие просто расслабленно лежать и смотреть куда-то вдаль, в горизонт расфокусированным взглядом. Кажется, будто они в дрёме, хоть и продолжают говорить о чём-то неважном, может, бредовом. Но им хорошо, а это — главное.        Киришима смотрит на расслабленного Бакуго, на его складку между бровей и понимает, что думает о том, чтобы разгладить её большим пальцем. Наверное, после этого Кацуки удивлённо посмотрит на него и тыкнет в бок, чтобы, так сказать, неповадно было. Также он замечает, что у того осталось немного слойки на уголке губ, потому что тот попросту не заметил кусочек, оставшийся на лице, пока ел. Видимо, Бакуго пока не понял, что на него пялят, поэтому он решил достать телефон и сфотографировать эту милую морду, похожую на мелкого шпица, обляпавшегося в своем корме. Он незаметно достал устройство и, открыв фронталку, медленно придвинул её так, чтобы запечатлеть это расслабленное лицо, не замечающее ничего вокруг. Было удивительно, что тот ничего не заподозрил, учитывая, что его инстинкты были на высоте, так же как и реакция. Может быть, он просто настолько доверяет Эйджиро, что позволяет себе полностью расслабиться рядом с ним, забивая на всё вокруг. Это льстит парню, ведь он — тот, кто смог полностью (или почти полностью) укротить этого зверя, задумавшегося о чём-то своём.        А ведь он, по правде говоря, и правда задумался о своём — о Киришиме. Нельзя сказать точно, о чём именно он думал, но в его мыслях на первом плане был его парень, он сам и, возможно, то ли прогулки по, например, парку, то ли встречи наедине друг с другом в кафешке или у него на кухне, посиделки за столом и распитие чая или чего-то покрепче (кофе, например, ага). В общем, те места и свидания, на которых они когда-либо побывали. Или в голове крутились какие-то планы на будущее. Или рандомные фразы, сказанные невзначай или специально. Как та же «Бро, я бы провёл с тобой всю жизнь», звучащая так, словно Эйджиро предлагает... съехаться вместе? Или что-то большее? Чёрт, это так сложно. Не то чтобы Кацуки не хотел, просто это... было немного неожиданно. Ему нравится Киришима, он любит его, всё в нём любит, но говорить такие фразы, даже несмотря на неромантичную обстановку лестничного пролёта, кажется таким глупым... Как и сам парень, так что ничего удивительного.        Все эти мысли хорошо сопровождались наблюдением заходящего солнца, которое, когда оно спустится достаточно низко, нужно будет сфотографировать, ведь, несмотря на то, что они бывали тут достаточно часто, все увиденные закаты неповторимы, из-за чего каждый из них хотелось запечатлеть. Они всегда красивы, даже если состояли из блёкло-жёлтого горизонта и резкого перехода в небесный голубой цвет; хотя большинству всё равно сильнее нравились огненные закаты, полные красно-оранжевых оттенков, или розово-фиолетовые, нежные, но всё равно насыщенные. Но всегда найдётся кто-то, кому даже такой, казалось бы, безвкусный заход солнца покажется замечательным. В этом они чем-то были похожи на людей. И Бакуго кажется, что он — именно тот жёлтый с голубым закат, который мало кому понравится из-за своего не самого красивого сочетания. Да даже эти цвета подходят ему — жёлтый означает цвет его волос, такой песочный, неяркий, словом — обычная блондинистая окраска волос, ну а голубой... Впрочем, неважно, что там означает этот голубой. На эту мысль Кацуки улыбается про себя. В любом случае, всё равно нашелся тот, кто полюбил его даже такого. Красивый огненно-красный закат полюбил блёклый (то, что он такой, не значит, что он не спалит тебя к хренам, ведь с таким «солнышком» шутки плохи), жёлтый, скучный заход солнца — не то чтобы Бакуго считал себя таковым, просто иногда подобные мысли приходили — «Почему этот идиот встречается со мной, ведь я такой...» и заканчивались на этом, стараясь не подпускать какую-то бредятину в голову.        Когда Эйджиро сделал пару снимков, то увидел через экран камеры, как красно-оранжевые глаза парня метнулись в сторону телефона, и как его губы скривились в злобном оскале.        — Ты чё меня фоткаешь, придурок?! — ой, подумал Киришима, когда Бакуго с криком повалил его на землю, прижимая руки к пледу, чтобы тот не мог пошевелиться. Телефон отбросил в сторону (не кинул, а почти аккуратно положил на мягкую поверхность) и злым зырком прожигал Эйджиро. Тот невинно улыбался, хотя его брови предательски выгнулись в другую сторону, и выражение лица приняло вид «не убивай меня, бро, окей?». — Я тебе говорил, что меня это бесит, — зарычал Кацуки, смотря на Киришиму, как на ублюдка.        Ему и правда не нравилось, когда его фотографируют, особенно без предупреждения. Даже Эйджиро это редко когда дозволялось, но, несмотря на это, у того всё равно была целая папка фоток, где Бакуго его не видит и выглядит естественно, не наигранно, как смотрится большинство людей, когда им говоришь глянуть в камеру. И есть даже такие снимки, когда Кацуки спит, весь такой беззащитный и спокойный, когда хмурость убиралась, и на её месте была безмятежность. Киришима не удалил бы эти фото даже под страхом пыток (которые ему иногда так и хотел устроить Бакуго, потому что тот откровенно заебал — не в прямом смысле, конечно).        — Прости, Кацу, — тот его иногда так называл, произнося ещё с такой детской интонацией, будто это могло помочь простить ему его грехи. Кацуки против не был, ведь сам иногда называл его «Эйджи» или просто «Эй», что звучало немного забавно, будто это не имя, а просто попытка привлечь к себе его внимание. — Просто ты такой милый! — от таких слов Бакуго ещё больше разозлился, из-за чего у него начала пульсировать жилка на виске. Чёрт возьми, этот идиот... просто выбешивает. — Я не...        Кацуки надоело, что тот пытается по-глупому оправдаться, поэтому просто «мило» впечатывается своими губами в его, кусая, вымещая злость, проникая между его приоткрытых губ и собственнически целуя, хотя это больше похоже на битву языков. Киришима, довольно мыча и отвечая на поцелуй так же страстно, положил руки на его шею, слегка впутавшись в жёсткие волосы и поглаживая их, и из-за этого Бакуго, хоть и хотел, не сумел держать этот злобный настрой ещё какое-то время, но всё равно повоевал немного, потом сдавшись, отпустив руки парня, положив одну свою ему на щёку, поглаживая её большим пальцем. Чёрт, он просто ну не может злиться на такого, как Эйджиро. Хотел бы, но не мог. Это невозможно. Он даже без слов может запросто умерить пыл этого взрывного юноши, просто погладив по волосам или обняв за шею. Просто блядство какое-то.        Пролежав в такой не самой удобной позе, они ластились друг к другу, целовались, обнимались. Иногда им приходилось отрываться от покрасневших из-за поцелуев и крови губ, но это они возмещали размеренными поглаживаниями. Им хотелось касаться друг друга, доставляя друг другу и им самим удовольствие. Неважно, кто кого касался — нравилось обоим. Когда проводили руками по волосам, лицу, шее, рукам, плечам и предплечьям — это было потрясающе. Им нравилось всё — лишь бы друг с другом. Но постепенно становилось жарко — быть тесно прижатыми друг другу было достаточно горячо, несмотря на холодные порывы ветра, но из-за них парни ещё больше обнимались, получая дозу тепла, и так по кругу. Но, решив прервать эту череду, они принялись расстёгивать толстовки, стараясь не прерывать поцелуев. Киришима, желая больше целовать Кацуки, пока тот раздевается, приподнялся на локтях, а потом и вовсе сел, поравнявшись с парнем. Они, скрестив ноги друг с другом, превратив их в непонятный узел, остались только в футболках и джинсах. Как оба поняли, дело идёт к сексу, но, так как ни один из них смазку не взял, как они поняли по безмолвному переглядыванию друг с другом, придётся обойтись совместной дрочкой. Они редко прибегали к этому методу, предпочитая проникновение, но не брезговали заняться и им. Это было удобно и вполне быстро, не приходилось много раздеваться и долго растягивать кого-то из них. В общем, быстро, просто, надёжно.        Бакуго притянул Эйджиро к себе за талию, вновь утягивая в нежный поцелуй. Тот, не желая уступать, взял его руками за плечи и тоже упорно целовал. Но, как обычно, воздуха перестало хватать очень быстро, поэтому они оторвались друг от друга, но вместо этого стали тяжело дышать другому в шею, и, слегка отдохнув, кусали, оставляя красные с кровоподтёками (от Киришимы) и багровые, которые позже превратятся в лиловые синяки (от Кацуки), засосы. От этого они оба довольно постанывали, чувствуя напряжение в штанах. Придвинувшись чуть ближе, они смогли ощутить стояки друг друга. Бакуго забрался руками под футболку парня, трогая пресс и слегка щекоча бока кончиками пальцев. Он знает, что ему такое нравится. А ещё он знает, что Киришиме известно его любимое место — за ухом и под подбородком, шея. Они как-то случайно находят эти «любимые» места друг друга. Не во время страстного секса, а, скорее, когда лежат в кровати и просто трогают друг друга, почёсывают, чмокают, и тогда один сообщает другому, что ему нравится, когда его целуют в висок, например. Им комфортно находиться рядом в такие моменты и делать что-то подобное. Это замечательно действует на них обоих. Например, если Кацуки вновь разозлил их одноклассник по прозвищу Деку, то после такого «стрессового» дня ему стоит полежать или посидеть рядом с Эйджиро, чтобы тот его поцеловал, обнял и сказал типичную слюнявую хрень вроде «не злись, всё хорошо». Хоть это иногда ещё больше распоясывало Бакуго, большую часть раз этот трюк срабатывал, поэтому Киришима часто прибегал к нему.        — Кацуки... — парень, тяжело дыша, произнёс имя юноши и, приложив ладонь к его щеке, приблизился, сказав в самые губы: — Я...        — Шото, ты уверен, что нам стоит идти сюда? — раздался такой до боли знакомый Бакуго голос, ненавистный ещё с детства. Неуверенный, тихий, стеснительный. Что. Он. Блять. Здесь. Делает? Стоп, он назвал чужое имя. Значит припёрся ещё и не один?        — Почему нет? Здесь часто сидят другие люди, почему бы нам не попробовать, Изуку? — вот он. Сукины дети. Нахера им было портить такую атмосферу своим ёбаным появлением?        — Чё за... — Кацуки оторвался от своего парня и глянул на угол, из-за которого вот-вот должны были выйти два грёбаных придурка, полностью испортивших его настрой на сегодняшнее развлечение.        Киришима, опешив, не сразу сообразил, чьи голоса звучат так близко. Когда до него дошло, он сразу отодвинулся от Бакуго, принимаясь приводить себя в порядок, поправляя одежду и волосы. Для него быть увиденным за таким занятием приравнивалось к огромному невообразимому стыду, тогда как Кацуки, видимо, не особо волнует то, что они увидят, как то, что они здесь делают. Оба парня потеряли возбуждение, из-за чего Эйджиро расстроился, а Бакуго разозлился — ему захотелось вмазать по лицам этих мудаков, потревоживших его —их — покой.        Из-за угла вышел зеленоволосый мальчик, — хотя, скорее, юноша — его веснушки, большие зелёные глаза и красные нелепые огромные кроссовки первыми бросались в глаза. Он, только завидев сидящих на каменном блоке парней, впал в ступор, замерев на месте, неловко улыбаясь, а в его глазах можно было прочесть лёгкий страх перед очень агрессивно настроенным Кацуки. Они, так сказать, недолюбливают друг друга. Ещё с детства Бакуго ненавидел этого беспокойного идиота, старающегося помочь всем и каждому. Даже ему, такому сильному и способному. Мерзко. Бесит. Идиот. Достал. Эти чувства вновь стали вскипать в нём, как только он увидел эту придурковатую улыбку. Всё детство, всё чёртово детство они проводили рядом друг с другом, так как жили по соседству. Когда они были совсем мелкие, Кацуки было немного всё равно на то, как там Изуку на него смотрит и что делает. Но потом... потом этот идиот стал смотреть на него, словно тому нужна помощь, нужна поддержка. Когда он однажды упал с бревна в реку, тот, несмотря на небольшую высоту падения, решил спуститься, намочив свои вещи, и узнать, в порядке ли Бакуго. Протянул «руку спасения, помощи», взволнованно смотря на друга, но он ведь не какой-то там герой, которых можно увидеть в фильмах или комиксах, спасающих жизни людей из самых опасных ситуаций, которые только могли произойти, он — обычный человек без сверхъестественных способностей. Как и сам Кацуки. И ему не нужна помощь, особенно от такого, как Мидория.        — Что... — не договорил другой парень — половинчатый ублюдок. Он чуть не врезался в Изуку, вставшего столбом. Но, поняв причину обеспокоенности друга, решил замолчать, с непоколебимым лицом смотря на Кацуки — они тоже недолюбливали друг друга. Бакуго бесит это его вечно каменное лицо и ледяной взгляд. И ему кажется, будто тот смотрит свысока или одаряет взглядом, словно он и капли внимания не стоит. А он не любит, когда его недооценивают — прекрасно знает, что силён. А ещё ему не нравится, когда на него высокомерно глядят эти зелёно-серые гетерохромные глаза. Может, многие и не видели такого, что парень замечал во взгляде Шото, но тот был убеждён, что этот придурок не так прост. Да, может у него и трагичная история, связанная с родителями, но Кацуки не будет жалеть его и как-то оправдывать эту идиотскую рожу, холодно смотрящую на него.        А Тодороки, в свою очередь, недолюбливал Бакуго из-за, наоборот, его эмоционального и злостного характера. Зачем попусту растрачивать свою энергию на такую бесполезную и беспричинную злость? Серьёзно, этот парень мог из-за любой мелочи взорваться. Это так глупо. Шото не видит смысла в этой агрессии, направленную на всех и вся. Его, конечно, не особо волновало, что там у Кацуки в голове может твориться, но узнать, что же являлось причиной такого мерзкого характера, некое желание было. Но, даже если бы он и нашёл ответ на этот вопрос, всё равно не стал бы париться по этому поводу. Всё-таки ему не нравится Бакуго, ему не интересна его жизнь, и это очень даже взаимно.        Вообще много кто не любил Кацуки, просто не все смело могли об этом заявить. Были, конечно, и те, кто с юмором относится к его скверному характеру и даже осмеливались подкалывать его по какому-либо поводу, но их было значительно меньше, чем недругов парня. Ну, например, друзья Эйджиро, Денки Каминари, Ашидо Мина и Серо Ханта, его с Бакуго одноклассники, которые вели себя навязчиво и приставуче, подстёбывая парня, когда захотят. Хоть Кацуки достаточно ясно давал понять, что общение с ними ему не особо-таки доставляет удовольствие, они, на какое-то время отлипая от него, снова возвращались с новыми порциями шуток и издёвок. Как ворóны, ей-богу. Вечно пристают, сколько ни разгоняй. Возможно, это из-за того, что он общается с Эйджиро, но всё равно чертовски бесит. Ему вообще не нравятся приставучие люди, как тот же Деку, хоть Киришима иногда и вёл себя так тоже, но он будто находил грань между личным пространством человека и собственной дружелюбностью, находя подход даже к такому непростому человеку. Но также Эйджиро нравилось проводить время с этой вороньей компашкой, поэтому и ему приходилось мириться и сдерживать большинство порывов наорать на них и отпинать как следует.        — Ох, Каччан, — прозвище, которым Изуку называл Бакуго, резало тому слух. Мидория поднял руки, слегка замахав ими в стороны, давая понять, что, словно общаясь с диким зверем, не причинит ему вреда и отойдёт подальше от его «убежища», — прости, мы, наверное, прервали вас... — было видно, как щёки и уши парня слегка краснеют, когда он смотрит на такого же зарумянившегося Эйджиро, неловко почёсывающего затылок, смотрящего в сторону и глупо улыбающегося, и Кацуки, готового вот-вот прыгнуть на них с бетонной постройки, несмотря на её высоту. Он догадывается, что они здесь делали, но, думая об этом, к лицу приливает ещё больше крови. Ему снова хочется начать забормотать что-то по типу: «Нельзя в таком ключе думать о друзьях. Может, я не прав. Может, их это разозлит. Может, расстроит. Вдруг они посмотрят на меня, словно я идиот, думающий всякую чушь про них. Я не должен вмешиваться в чужие отношения даже мысленно, поэтому...» и так далее. Благо, он почти избавился от этой пугающей окружающих привычки рассуждать вслух и может контролировать беспрерывный поток мыслей, выливающийся на стоящих рядом людей. — Поэтому, я думаю, нам стоит уйти, да, Шото? — Изуку посмотрел на парня, стоящего рядом и играющего в гляделки с Бакуго, что того злило ещё больше.        — Проваливайте, ублюдки! Какого хуя вы вообще припёрлись сюда?! — вставая с корточек, наконец стал вываливать свой гнев Кацуки, до этого чувствующий себя закипающим чайником, так как сдерживал крик в надежде, что эти придурки уйдут сразу же, но — нет. Они словно специально тянули время, выводя юношу на крики и маты. Как же бесят. Хочется прямо-таки спрыгнуть с блока и, подбежав к парням, надавать им по роже и вышвырнуть сразу за перила крыши, чтобы они упали с такой огромной высоты. Но его сдерживало два фактора: Киришима будет злиться, а ещё за это можно сесть в тюрьму, причём надолго, из-за чего Эйджиро будет злиться ещё сильнее.        — Хэй, Кацуки, успокойся, окей? — нацепив на лицо добродушную улыбку, Киришима встал перед Бакуго, отгораживая того от всё ещё стоящих у двери парней, и положил руки ему на грудь, пытаясь усмирить пыл. Тот агрессивно зыркнул на него, и казалось, что у парня скоро начнёт валить дым из ноздрей. — Давай просто уйдём? — стараясь выдержать этот зрительный контакт, предложил Эйджиро, стараясь немного успокоить его.        — Но это наше место, — он сделал упор на слово «наше», что немного умилило Киришиму, несмотря на происходящую ситуацию, ведь «Кацуки считает эту крышу чем-то личным для нас, это так мужественно!», — и я не хочу, чтобы такие, как они, — он кивнул головой в сторону парней, повышая голос ещё сильнее, хотя, кажется, даже с прежней громкостью можно было услышать его крики с первого этажа, — топали тут своими ногами, оставляя следы своего ебучего присутствия здесь! — Киришима всё ещё сдерживал рвущегося спрыгнуть с блока юношу, собирающегося, видимо, и правда набить им лица.        — А я хочу, — подал голос Шото, — чтобы вы ушли отсюда, — чёрт, подумали Эйджиро и Изуку одновременно, зачем ты это сказал? Всё-таки прямолинейности Тодороки не занимать. Он что, не понимает, что после этих слов Бакуго специально не будет уступать? Он вообще не привык уступать, — если только Киришима о чём-то не попросит — а сейчас тем более не будет этого делать. Что за бред? На что ты надеешься, Шото?        — А я хочу вмазать тебе по ебалу, — продолжает нападки Кацуки. Он хочет уже оттолкнуть Эйджиро — несильно, конечно, — от себя и подойти к этому половинчатому говнюку. Он уже почти вырывается, но понимает, что что-то пошло не так, когда раздается рык сдерживающего его парня:        — Успокойся! — видимо, его и правда начала заёбывать перепалка между этими двумя. Его зрачки сузились, брови нахмурились, губы скривились в оскале, показывая опасно острые зубы, слово он готов цапнуть друга, — и совсем не по-детски цапнуть — лишь бы тот успокоился. М-да, давно Кацуки не видел своего парня настолько разозлённым. Особенно на него. От этого становится немного не по себе, ведь Киришима редко когда позволял себе повысить голос на кого-либо, а тут сразу на Бакуго рявкнул. — Мы, — он обвёл взглядом Мидорию и Тодороки, — уходим, а вы, — он испепеляюще посмотрел на замершего в его руках юношу, — остаётесь здесь. Но, если захотите снова вернуться сюда, согласуйте это с нами. Договорились? — посмотрев на друзей чуть смягчившимся взором, он ослабил хватку на Кацуки, отходя в сторону и принимая обычный доброжелательный, но усталый, вид.        Шото хотел уже было что-то сказать, видимо, оспорив решение парня, но его опередил Изуку, поняв намерения друга:        — Да, хорошо! Я не против, — было видно, что ему всё ещё неловко, он тараторил и слегка заикался, но это было лучше, чем драка. — Мы согласны, да, Шото? — он глянул на Тодороки с лёгкой улыбкой, чем заставил того примириться с договорённостью. Он, на секунду задумавшись, смиренно кивнул. — Вот и хорошо! — Мидория сложил руки вместе, облегчённо выдыхая, благодаря Эйджиро за то, что тот сделал. Возможно, сам он бы не заткнул этих идиотов, ведь тогда отдача прилетела бы ещё и ему. Но он отлично справился, хоть и слегка напугал Изуку такой неожиданной сменой настроения.        — Пошли, Кацуки, — Киришима толкнул Бакуго в плечо, намекая на сбор вещей обратно в рюкзак. Тот нехотя отвёл взгляд от этой пары и принялся складывать плед. Было видно, что ему тоже не по душе решение Эйджиро, но противиться — себе дороже. Наверное, не стоит пререкаться с ним ещё больше. Им обоим надо отдохнуть, а потом они спокойно поговорят, избавившись от напряжения.        Настроение стало никудышным. Теперь они чувствовали себя уставшими, нет, скорее, заебавшимися и подавленными, немного. Всё ведь так прекрасно было, дело шло в хорошем направлении, им было приятно и горячо, но за каких-то несколько минут всё пошло прямиком нахуй. Киришиме было грустно из-за этого, Бакуго был раздражён — как обычно. Они хотели бы продолжить начатое на блоке, но не уверены, получится ли. А всё из-за... Кацуки даже мог бы признать, что Мидория вёл себя намного лучше Тодороки, потому что поведение второго вгоняло в ярость, а первый старался приуменьшить масштаб возможных проблем. Но это ничего не изменило, в любом случае. Но, наверное, через пару часов — а может и минут — всё уляжется, и агрессия сойдёт на нет.        Бакуго, когда спрыгнул с блока и прошёл мимо Шото и Изуку, толкнул первого плечом, прошипев что-то вроде «ублюдок». Тот, развернувшись на очевидный наезд, окинул его презренным взглядом, но прошёл за Мидорией, который ходил по периметру и смотрел на город. Кацуки, взяв Эйджиро за руку, открыл дверь и ступил в тепло лестничных пролётов. Тот сжал его руку в ответ, считая, что это — знак извинения за своё поведение. Они оба так считали. Он переплетает их пальцы вместе и прижимается к его боку, думая, что никак не может злиться на Кацуки хотя бы несколько минут — как и сам Бакуго — и не хочет, чтобы подобное повторялось, хотя, зная характер парня, это неизбежно. Раз на раз не приходится, как говорится. И, постепенно спускаясь вниз, они думают, что, может быть, сегодня что-то и получится, ведь у них нет желания, чтобы какие-то левые люди портили прекрасный настрой.

***

       — Шото, ты заметил, — сказал Изуку, подходя к перилам и смотря на заходящее солнце, создающее прекрасный закат, который, к сожалению, Киришима не сфотографировал, о чём он вспомнит, лишь когда будет просматривать галерею снимков. Закат распространялся на огромную часть неба, создавая потрясающее сочетание песочно-красного и оранжево-жёлтого цветов, распространяя свой свет на высотки, проникая в окна и отражаясь от них же. Мидории кажется, что он даже видит, как солнце постепенно заходит за горизонт, исчезая в нём, всё меньше освещая самые высокие этажи, оставляя после себя лишь послевкусие тех насыщенных красок, — Каччан и Киришима-кун тоже называют друг друга по именам, — он облокотился на перегородку, провожая взглядом уходящее светило.        — А, да, — Тодороки подошёл ближе к парню, беря того за руку и поглаживая тыльную сторону ладони и пальцы, покрытые шрамами, которые никогда не заживут. — Насколько я знаю, эти двое открыто встречаются, — Изуку почти привык к тому, что Шото может говорить обо всём (почти) с каменным лицом, ничего не выражающем. И также он привык различать малейшие изменения в мимике юноши, отмечая про себя, какие эмоции тот испытал при тех или иных обстоятельствах. Всё-таки Мидория наблюдателен, и это помогает ему в общении с хладнокровным Тодороки.        — Да? — парень немного удивился. Он, конечно, подозревал отношения этих двоих, но не думал, что они делают это открыто, потому что явных признаков вроде романтики или милых объятьев никогда не наблюдалось. Хотя чего ещё ожидать от Каччана... — Я рад за них, — Шото смотрит на него, удивляясь, насколько же солнечен этот юноша.        Он наклоняется, чтобы соприкоснуться губами с Изуку, чувствуя, как тот приоткрыл рот, и проскользнул внутрь языком, медленно и нежно целуясь с чуть покрасневшим парнем. Солнце исчезло, согревая последними своими лучами лица довольных парней.

***

       — Аргх! — рычит Бакуго, плюхаясь на диван, стоящий в гостиной. Он чувствует себя уставшим, хотя не делал чего-то энергичного (кроме криков). Ему лень даже снимать толстовку, поэтому он просто лежит, уткнувшись лицом в подушку. Мягенько.        — Хэй, Бакубро! — его окликает Киришима, уже снявший толстовку и убравший из рюкзака вещи, раскладывая их на столе, что-то относя в комнату Кацуки, а что-то вроде печенья кидая в шкафчики на кухне. Он не чувствует, что должен спросить у парня, куда сложить что-либо, ведь и так знает, где что должно лежать, чтобы хозяин квартиры не начал кричать о том, что, мол, здесь всё идеально, порядок и чистота, так что тебе стоит вернуть вещи туда, откуда ты их взял. Эйджиро кажется, что Бакуго немного перфекционист. Не то чтобы у него всегда всё блестит от чистоты, но беспорядком это никак нельзя назвать. Учебники сложены в ровную стопку, на рабочем столе почти нет мусора, разбросанных по комнате вещей здесь почти никогда не увидишь, ведь парень всё сразу складывает и убирает в шкаф, а кровать заправлена. На полках нет слоёв пыли, а на полу нет мусора и грязи. Кажется немного странным, что такой взрывной и безбашенный парень следит за порядком в комнате и самой квартире, не позволяя всякому хламу пополняться в его обители. Киришима подходит к парню, говоря: — Может, ты снимешь хотя бы толстовку? А то как-то не очень лежать в ней на чистом диване, — он склоняется над ним, провоцируя словом «чистый», положив руки ему на плечи, будто пытаясь снять верхнюю одежду, хотя молния на ней застёгнута.        — Знаю я! — Кацуки привстаёт с дивана, расстёгивает молнию, но не снимает, а идёт в ванную. Эйджиро слышит, как открывается кран, течёт вода, которая слегка меняет звук из-за подставленных под струю ладоней. Он умывается, как будто убирая усталость вместе с лёгким незаметным слоем пыли. Звук воды прекращается, Бакуго протирает лицо полотенцем, хотя с волос немного капает.— Кинешь?.. — он не заканчивает фразу, снимая с себя толстовку и швыряя её в руки подошедшему Киришиме, словно тому и так ясно, что с ней делать. Он кивает, складывая вещь, как ему показывал Бакуго, по пути в комнату друга, и кладёт её на одну из полок шкафа.        Вернувшись, он застаёт юношу за лежанием на диване и просмотром каких-то новостей в телефоне. Эйджиро ложится прямо на живот Кацуки, будто привлекая его внимание. В принципе, это срабатывает, ведь тот откладывает устройство в сторону и притягивает к себе парня. Теперь, думает Киришима, Бакуго выглядит не таким уставшим после умывания, хотя лёгкая заёбанность остаётся. Он тянется за поцелуем, обнимая юношу, и, сначала чмокнув, мягко проникает между его губ, чувствуя ответную реакцию. Он располагает свои ноги по краям бёдер Кацуки, подползая чуть ближе. Тот положил руку ему на затылок, таким образом углубляя поцелуй, чувственно сплетая языки. Крови, вроде, пока нет, так что можно добавить ещё немного страсти. Эйджиро, стараясь не поцарапать партнёра, аккуратно покусывает его губы, распоясывая того, желая спровоцировать на более активные действия. Бакуго, переходя по спине, поглаживая вдоль позвоночника, оказывается ладонями на заднице парня, пока что не сжимая, а просто положив их на неё. Киришима постанывает, краснея, обхватывает юношу за шею и слегка отстраняется. Снова хорошо. Снова горячо. Снова не хватает воздуха. Они тяжело дышат, чувствуя жаркое дыхание друг друга на своих губах. Эйджиро трётся своим носом о его, словно проявляя таким способом ласку. Кацуки давно привык к тому, что Киришиме нравится тереться о него носом, хотя иногда он делал это щеками или головой. Достаточно милая черта, так что он очень даже не против.        Немного дав отдохнуть им самим, они возобновили поцелуи, исследуя языками рты друг друга. Губы, покрытые мелкими, почти зажившими, царапинами, зубы, желающие укусить, нёбо, на котором почувствуется лёгкая щекотка, если провести по нему языком — всё это они давно изучили, но продолжали беспрестанно целовать, будто никогда не насладятся. Они обнимались, прижимаясь теснее, из-за чего становилось жарко, поэтому, когда Бакуго задрал одежду Эйджиро вверх, трогая его пресс — тренировки не проходят даром — и бока, они решили скинуть свои футболки на пол, еле оторвавшись друг от друга. Кацуки, сев ровно и оказавшись с Киришимой на одном уровне, снова стал облапывать его, уже не просто трогая, а сжимая ягодицы и бёдра. Тот довольно стонал, слегка прогибаясь в спине и вплетаясь пальцами в волосы парня, слегка оттягивая их, из-за чего он тоже начинал хрипло постанывать. Они тёрлись друг об друга, теперь уже уверенные, что здесь их никто не прервёт, поэтому можно было разойтись на полную, так сказать.        — Ты хочешь этого? — спросил Бакуго, оторвавшись от губ своего парня, чисто для галочки, чтобы не было неловких ситуаций и нерешённых вопросов. Очевидно, что Эйджиро хочет. Хочет его. Это можно легко понять только по томным глазам парня, полным желания. Чего уж говорить о довольных стонах и взаимных поглаживаниях. Они занимались сексом не в первый раз, к тому же и общаются довольно давно, чтобы понимать, когда партнёр хочет, а когда — нет. Но лучше всё же перестраховаться, считает Кацуки.        — Ещё бы! — возбуждённо говорит он. Бакуго достаточно этих слов, поэтому он подхватывает Киришиму под бёдрами, аккуратно, чтобы не упасть, встаёт с дивана и идёт в свою комнату, продолжая втягивать того в поцелуй, также прикасаясь губами к чуть подрагивающему кадыку и самой шее.        Он осторожно кладёт его на кровать, нависая сверху, оперевшись руками по обе стороны от головы Эйджиро. Его взгляд немного плывёт из-за нахлынувших чувств, поэтому кажется, что он немного пьян, но он лишь опьянён. Опьянён этим красивым и милым мужественным парнем, который смотрит на него с желанием, томно. Кацуки сначала медленно, но потом, почувствовав нетерпение партнёра, стал с большим напором целовать его. Одну руку он положил на пах Киришимы, слегка помассировав, чувствуя нехилый стояк и довольно слушая одобрительный стон. Тот, не желая отставать, начал стягивать джинсы Бакуго, ощущая, что ему тоже требуется разрядка. Они стали раздевать друг друга, не забывая про поцелуи, нежные и страстные, про укусы, грубые и болезненно-возбуждающие.        Вскоре они остались полностью нагие, что никак не смущало обоих — привыкли. Кацуки, расположившись между бёдер Эйджиро, такого податливого и возбуждённого, наклонился к тумбочке и достал оттуда смазку и квадратную упаковку презерватива. Выдавив на пальцы обильное количество прохладного лубриканта, который быстро нагрелся из-за температуры разгорячённого тела, он приставил их к заднице Киришимы, проникая одним пальцем внутрь, двигая им. Юноша, довольно замычав, подождав несколько секунд, принялся двигаться навстречу пальцам, как бы показывая, что хочет большего. Бакуго знает, — опытным путём выяснил, так сказать, — что его парень достаточно быстро растягивался, да и болевой порог у него высокий, поэтому он вряд ли причинит ему много боли, учитывая, что тот сам просит. Кацуки немного некомфортно из-за стояка, но он терпит и растягивает парня как следует, добавляя ещё палец, чтобы доставить ему больше удовольствия. Киришима стонет, немного выгибаясь, и тянется к Бакуго за очередным поцелуем. Тот понимает без слов и наклоняется к нему, сплетаясь языками и немного кусая, чтобы слегка раззадорить. Но через несколько секунд отстраняется, чтобы поставить красную метку на шее Эйджиро, которую тот скроет воротником рубашки или пластырем, чтобы не было лишних вопросов. Он неоднократно так делал, потому что считал, это — личное, и никому не стоит видеть ту часть его жизни, которую он не хочет выставлять напоказ. Правда, его друзья всё равно замечали и какое-то время подшучивали над ним, но, так и не добившись ответа, от кого поставлены засосы, перестали задавать вопросы. Но это было до того, как эта парочка решила, что, если кто спросит про их отношения, они скажут правду. Но никто не спрашивал. Что ж, наверное, это к лучшему.        Кацуки наткнулся пальцами на комок нервов, который заставил Киришиму распахнуть рот в беззвучном стоне, немного сжимаясь. Бакуго был удовлетворён результатом, довольно ухмыльнулся и вставил третий палец, продолжая, постепенно наращивая темп, двигаться в направлении простаты. Казалось, Эйджиро не находил себе места, сжимая пальцами простынь и утыкаясь лицом в подушку, постанывая от удовольствия, которое доставляли пальцы Кацуки. А парень с похотливым лицом наблюдал за ним, но тот не видел этого взгляда, появлявшегося так редко. Он наклонился к нему, прикусывая ухо и тяжело дыша, и Киришима становился ещё более возбуждённым от тепла парня, находившегося так близко. Они достаточно много занимались сексом, но каждый раз был потрясающим, после которого всё равно хотелось ещё. Хоть они и не перебарщивали с этим, ведь во всем надо иметь меру, поэтому, по сравнению с первыми разами, они проредили периодичность этого дела, контролируя свои позывы. Обычно они восполняли эту активность чем-то нежным, неторопливым, спокойным, растягивая наслаждение; целовали не только губы, но и щёки, шею, плечи, ключицы, спину, уши, за ушами, поясницу и другие абсолютно разные части тела, облизывая и осторожно покусывая. Это было шикарно, и после секса они засыпали с довольными улыбками, уставшие, но счастливые.        Бакуго посчитал, что растянул Киришиму достаточно, потому что пальцы проходили свободно, а тот хныкал, прося большего, насаживаясь на пальцы, тянувшись к парню и обнимая за шею. Эйджиро был возбуждён, но Кацуки не давал ему удовлетворить себя, с наслаждением наблюдая за его реакцией. Он вытащил пальцы, отчего Киришиме не хватало заполненности, и разорвал упаковку контрацептива, вытаскивая скользкую из-за той же смазки резинку. Он начал нетерпеливо раскатывать презерватив по члену, а Эйджиро вожделенно наблюдал за его действиями, немного ёрзая. Когда Бакуго закончил, то приставил орган к анальному проходу Киришимы, аккуратно проникая внутрь. Тот стал довольно стонать, самостоятельно двигаясь навстречу, прижимаясь к Кацуки. Бакуго двинул бёдрами, проникая наполовину, но заставляя парня откидывать голову на подушку, мыча имя парня от удовольствия. Ему нравилось наблюдать за лицом Эйджиро, когда тот стонал и извивался, чувствуя горячий член в себе. Оно такое похотливое, довольное и немного смущённое. Красные щёки и уши, сжимающиеся кулаки, пальцы которых частенько царапали спину Кацуки, оставляя кровавые полосы и следы, после чего он много извинялся и замазывал повреждения какой-то мазью. Вообще Киришима был действительно страстным. Он не стеснялся проявлять свои чувства и стонал до хрипа, если ему было настолько хорошо. Иногда его лучшие друзья даже выдвигали теорию о том, что его кто-то придушил, потому что на шее были синяки, а голос сипел. Правда, Эйджиро покраснел после их довода и соврал объяснился, что просто простудился, а синяки появились из-за не очень удачной тренировки в спортзале. Как, конечно, так получилось — не очень ясно, но сойдёт отговорка. А вот Бакуго был более сдержанным, несмотря на свой взрывной характер. Он не позволял себе таких пошлых стонов, которые часто издавал Киришима, а ограничивался рыками или довольными постанываниями. Но иногда всё-таки разрешал себе издавать громкие звуки, когда было слишком уж приятно. А Эйджиро умел делать приятно, уж в этом он убедился.        Кацуки толкнулся в зад Киришимы, проходясь по простате, срывая с его губ довольный стон. Он приобнял его за талию, медленно двигаясь. Эйджиро такой расклад не устроил, поэтому он сам стал толкаться в сторону Бакуго, создавая собственный, более быстрый, ритм. Тот, не ожидая этого, сначала застонал, наслаждаясь активностью парня, а потом и сам принялся подстраиваться под такт, вбиваясь в юношу. Киришима обхватил Кацуки за шею, прижимаясь, кусая его за плечо, слыша довольный рык у уха. Он закинул руки ему на спину, цепляясь за неё и, соответственно, царапая. Бакуго не хочет уступать, поэтому, начиная грубо двигаться, цапает его в шею, оставляя красный след от зубов. Он хватает руками ягодицы парня, сжимая их и слыша стоны. Им жарко, но они не хотят разъединяться, плотнее прилегая друг к другу. Они целуются, кусаясь, обнимаются, царапаясь, и стонут, довольно улыбаясь. Кацуки наращивает темп, с каждым толчком вытрахивая новую порцию довольных звуков. Ему чертовски нравится, как Эйджиро хнычет и стонет ему на ухо, толкаясь навстречу и обхватывая его талию ногами, прося член ещё глубже. Ему чертовски нравится, как он откидывает голову назад, открывая больший доступ для укусов и засосов на шее, которых и так уже немало, но они всё пополняются и пополняются, украшая тело парня. Ему чертовски нравится, как Киришима обхватывает его, периодически сжимая задницу, заставляя чуть сбить ритм из-за наслаждения. Эйджиро же уже хочет кончить от удовольствия, но не может сделать этого, не прикоснувшись к себе. А Бакуго не позволяет, перехватывая его руки и припечатывая их к кровати, с садистской улыбкой наблюдая за прикрытыми глазами, нахмуренными бровями и алыми губами, издающие столь пошлые звуки. Он грубо проникает языком в рот парня, понимая, что тот скоро кончит, но всё равно продолжая мучить его. Взгляд Эйджиро плывёт, ему не просто хорошо, ему потрясающе, и он просто не может контролировать себя из-за этого. С уголка его губ стекает слюна, а Кацуки, оторвавшись, довольно облизывается, видя, как Киришиме нравится всё происходящее.        Когда Бакуго понимает, что до момента его оргазма осталось немного, он обхватывает член Эйджиро ладонью, проводя по нему вверх-вниз, надавив большим пальцем на головку. Киришима слегка оживляется, когда чувствует руку на своём органе, и снова стонет, выгибаясь. Кацуки двигает ладонью и бёдрами в одном ритме, видя, что Эйджиро вот-вот кончит. И тот, не заставляя себя долго ждать, изливается в ладонь парня, пачкая и себя в сперме тоже. Он распахивает глаза и громко стонет имя любимого, сжимаясь, из-за чего Бакуго сбивается с ритма и, сделав несколько толчков в эту непривычно узкую задницу, также кончает, заполняя парня своим семенем и гортанно прорычав-простонав «Эйджи».        Он сваливается на парня в усталости, перекатываясь с него на кровать, тяжело дыша вместе с ним. Эйджиро довольно поворачивается к нему, весь раскрасневшийся, и обнимает, нежно целуя. Кацуки отвечает, приобнимая, и закрывает глаза, наслаждаясь негой, заполнявшей всё его тело и тело партнёра, который, несмотря на усталость и тяжелое дыхание, продолжал тратить кислород на поцелуи. Но через какое-то время всё же отстранился, утыкаясь Бакуго в грудь и пыхтя в неё. А тот, приобнимая его, хотел было сказать кое-что, но Киришима перебил его, сказав фразу запыхавшимся голосом:        — Я люблю тебя, Кацуки, — он поднимает взгляд и по-щенячьи смотрит в его красно-оранжевые глаза, мило улыбаясь, показывая свои острые зубы. Он хотел сказать это ещё на крыше, ведь был просто идеальный момент, но их так грубо прервали, поэтому ему пришлось отложить признание. Они оба и так это хорошо знали, но говорили эти слова просто так, в порыве каких-то эмоций, выбирая момент на своё усмотрение.        — Я хотел это сказать, дерьмоволосый! — возмущённо прикрикнул Бакуго, приподнимаясь на локтях и злобно смотря на довольного парня. Он оттянул его за щёку, отчего тот захныкал, — по-мужски, конечно же, — и его улыбка сменилась на какую-то непонятную гримасу, созданную благодаря Кацуки, который теперь злобно ухмылялся, потрёпывая его за кожу лица. Но через пару секунд отпустил, не желая, чтобы Киришима на него обиделся за такое грубое обращение. Он потёр свою страдальческую щёку и, ноя, произнёс:        — Если это сказал я, то не значит, что ты уже не можешь так говорить! — он, надув щёки, одна из которых покраснела, недовольно буркнул это, скрестив руки на груди, гордо отвернув голову. Ведёт себя, как недо-цундере, думает Кацуки, поэтому крепко обхватывает его руками, чмокая в щёку, и выдаёт:        — Слышь, не дуйся, идиот, ведь я тоже тебя люблю, тупая башка, — он говорит это так, словно оскорблять — хотя вряд ли это можно назвать оскорблением, ведь ничего обидного в этом нет, — кого-то во время признания — норма. Но, учитывая манеру речи Бакуго, это — очень даже милое и негрубое признание в любви, которое он мог бы произнести. Киришима смотрит на него, прекращая дуться, и начинает хихикать. Кацуки непонимающе смотрит на него, но потом понимает, что этот дурак может развеселиться от чего угодно, поэтому не обращает на это внимания, с улыбкой на губах прикрывая глаза.

***

       — Кстати, Кацу, — они лежат в кровати с выключенным светом, под одеялом, обнимаясь. Им пришлось сходить в душ, чтобы не ложиться спать грязными, ведь иначе Бакуго стал бы ворчать утром, проснувшись потный и испачканный, что испортило бы ему настроение на какое-то время. Прохладная вода расслабила их, оставляя лишь приятное послевкусие секса, если можно так сказать. Теперь они отдыхали, нежась друг с другом, мягко целуясь в губы.        Теперь они могли спокойно отдохнуть, ведь завтра — выходной, не придётся тащиться в школу, разрешено спокойно отоспаться — хотя Эйджиро, как всегда, встанет пораньше, начиная своё утро с зарядки, и заставить подключиться к нему Кацуки, который будет ворчать, но сделает, что тот попросит — и не париться насчёт домашки. Можно будет пойти на кухню и заварить две чашки хорошего бодрящего кофе. Сделать несколько бутербродов или пожарить яичницу с беконом и зеленью, которую часто готовит Бакуго, чтобы Киришима съел вкусно приготовленную пищу, довольно улыбаясь и, как всегда, осыпая «шефа» комплиментами, говоря типичные фразы по типу «Передайте шеф-повару мою похвалу». А Кацуки будет с ухмылкой смотреть и колко отвечать на всякие милые глупости. Кажется, им никогда не надоест проводить так своё утро.        Бакуго, уже закрывший глаза и приготовившийся засыпать, вопросительно мыкнул, интересуясь, что могло прийти в голову его парню в такое время. Вроде в любви они признались, что ещё нужно было?        — Ты заметил, что Мидория-кун и Тодороки-кун называют друг друга по именам, как и мы? — если бы у Кацуки в руках было что-то, он бы это однозначно сломал. Он чуть ли не подпрыгивает на кровати, садясь, включая лампу, стоящую на тумбочке, и недовольно смотрит на Эйджиро, который тоже сел, не понимая, почему тот так бурно отреагировал. Они слегка щурятся из-за яркого света, непривычного после темноты комнаты и закрытых — лично у Бакуго — глаз.        — Ты, блять, думаешь об этих придурках, засыпая, когда около получаса назад мы трахались? — Кацуки постепенно повышает голос, словно возвышаясь над парнем, который понимает, что совершил ошибку, спросив это на ночь глядя.        — Ох, прости, не стоило говорить об этом, — он виновато смотрит на Бакуго, который под таким взглядом уменьшает свой пыл, всё ещё презренно глядя на Киришиму, испепеляющего его своими грёбаными щенячьими глазами, сам того не понимая.        Он агрессивно плюхается назад, выключает лампу и накрывается одеялом, отворачиваясь от парня, как бы показывая лёгкую... оскорблённость? Обиду? Но, решив не возникать и не ругаться перед сном, он выбрал такой способ выражения эмоций. Эйджиро, вздохнув, ложится рядом, осторожно приобнимая его, стараясь ненароком не разозлить снова, и аккуратно прижимается к спине Кацуки. Ему часто бывает жаль, что он не может предугадать мысли юноши, из-за чего тот сердится. Наверное, он мог бы больше контролировать это, если бы думал, прежде чем говорил, как предполагает он сам. Никто так не считает, а ему, видите ли, кажется так. Если бы Бакуго узнал, что тот думает о себе в негативном ключе, то самолично набил бы ему рожу, накричав что-то про то, что он прекрасен и ему абсолютно не стоит подпускать такие бредовые мысли к себе. Но Киришима молчит, так же как и Кацуки. Хотя нет, последний произносит фразу, после которой Эйджиро облегчённо вздыхает, а из головы вылетает всякая хрень, оставляя место лишь для чего-то безмятежного:        — Заметил. И мне абсолютно насрать, лишь бы на крыше не наследили, — бурчит он, снова поворачиваясь к Киришиме и хмуро смотря на него, хотя это больше похоже на его обычное лицо, а не обиженное. Он коротко целует парня в губы, то ли извиняясь, то ли прощая, и обнимает его, положив руку себе под голову.        Эйджиро прижимается к его груди, чувствуя тепло, надёжность и спокойствие. Теперь он засыпает с мыслью, что завтра всё будет по новой, всё будет хорошо. Любовь, закат и их крыша.