Sed semel insanivimus omnes

      Узнав от Тесака о приезде некоего столичного следователя, Бинх немало удивился, ведь у них давненько серьезных преступлений не было, кроме бытовух да драк по пьяни. Не думал Александр Христофорович, что судьба с ним может настолько злую шутку сыграть, но когда Степан описал гостя как статного мужчину в красном пальто да с тростью в руке, сомнений просто не оставалось. Полицмейстер Тесака прогоняет беззлобно, да тот уходит только после крика да прямого приказа — не хотел больно начальство одно оставлять, видит, как после новости лицом он сделался мрачный донельзя да печаль в глазах была непривычная. Садится он за стол, руками волосы ерошит, документы двигает, писать что-то пытается, но мысли злые роятся в голове, копошатся змеями, жалят больно да успокоиться не дают. И ведь уехал же, а перед этим гадостей наговорил, в ненависти к нему клялся, надеялся, что из-за обиды он искать не станет, счастье найдет с кем другим. Ан нет, явился вот. Тихий стук в дверь молотом отдается в голове. Смысла отвечать Бинх не видит - все равно войдет ведь, черт разодетый, хоть ты "Нет" ему скажи, хоть на замок закройся — выломает, коли надо будет. Садится напротив — статный, красивый, в пальто своем красном, трость с птицей да папка с документами в руках. Знает Александр Христофорович, что опасно сейчас голову поднимать, но удержаться не может. Смотрит в карие вишни и понимает, что пьянеет от взгляда этого, душу раздирающего, а руки сами тянутся к пальцам, перстнями унизанным, будто бы и не было между ними пропасти из оскорблений да четырех месяцев разлуки. — Саша, — шепчет тихо, а у Бинха под ребрами щемит от голоса родного. Смотрит он на него своими глазами бесовскими, пальцами к пуговицам тянется, целует сладко да жмется к нему, будто бы отпустит — и пропадет он опять. Не помнит Саша, как до кровати добрались, как раздеться успели, в памяти лишь поцелуи горячие, кожу обжигающие да то, как полночи они оторваться друг от друга не могли. Бинх приподнимается немного, любуясь — Яков расслабленный, довольный, что сытый кот, двигается к нему, ластится, руки целует да шепчет неразборчиво. И как его такого родного не любить? Безумие какое-то. Но однажды все мы бываем безумны. Утром Саша с тяжелым сердцем с постели встает да первым делом водой холодной плещет себе в лицо, думая — привиделось, перепил, с ума сошел. Один ведь проснулся. Однако же следователь сидит там же, где вчера. Листок бумаги какой-то вертит, а полицмейстера заметив, улыбается слегка, от этого Бинху уже на ногах стоять трудно. Садится он напротив, а Яков бумажку эту к нему подталкивает, будто бы случайно пальцы его своими задевая. — Что это? — глупо спрашивать, когда все ясно написано, однако же Александр Христофорович никак поверить в это не может. — Так черным по белому же. Сняты с тебя все обвинения, и ссылка тоже да и в должности ты восстановлен, — смысл слов доходит не сразу, а как понимает Бинх все, так и вспыхивает. — Просил же я тебя не вмешиваться. Сам я виноват во всем, сам и наказание в полной мере нести буду. Одно мне скажи, Яша. Зачем? Приехал зачем да еще и честь мою, мной же поруганную, восстановить пытаешься. На кой черт оно тебе сдалось? На кой черт я тебе сдался? — и взгляд поднимает усталый, болезный. Яков смотрит на него долгих полминуты, понять пытаясь, действительно ли он не понимает. Выдыхает, руки на груди скрещивает да на спинку стула откидывается. — Неужели ничего-то ты не понял, Сашенька? — спрашивает сухо, но видно, что волнуется. Бинх головой качает. И не потому, что не понял — не верит. Не верит, что его такого полюбить можно, с его-то характером дурным, да речами злыми и ядовитыми. Он же и на ласку почти не способен, и колкое что-то сказать ему, что раз плюнуть. Но как же тут не поверишь, когда не забыл, нашел, честь его восстановил, имя честное да еще и смотрит, а в этих вишнях бездонных нежность плещется, что в который раз под ребрами колет. — Значит так, Саша. Все, что в силах моих было, я сделал. Теперь тебе решать, — говорит сдержанно, а у самого внутри все клокочет — того и гляди веревками свяжет да силой увезет, — Не рви мне сердце, душа моя. Нельзя нам вот так порознь, так что давай-ка ты собирайся, — Яков встает из-за стола и к двери направляется, — Я на постоялом дворе остановился, завтра утром уезжаю. Так что день тебе на раздумья, дорогой. Решай, едешь ты или нет, — кидает через плечо взгляд, обожания полный, да печали в то же время. Хочет еще что-то сказать, но так и выходит молча. Несколько минут Бинх сидит в тишине, а после взгляд на чемодан падает, с которым он сюда и приехал. И ведь не разбирался он почти, надобности не было, только несколько вещей взял из него. В окно взгляд кидает, на фигуру в красном пальто, удаляющуюся. Тяжелый вздох разносится по комнате, да шорох бумаги, когда откладывает на стол он свою "индульгенцию". Остается решить. Он едет?