Снова и снова

На пороге он и никто иной, она знает это еще до того, как откроет. Может потому, что сквозь дверь чувствует болезненно знакомый запах сигарет и Хьюго, может, услышала через тонкие стены тяжелую медленную поступь или узнала длинный, протяжный, как стон, звонок. Только один человек звонил так, долго и пронзительно, будто наваливаясь всем телом на кнопку, в любое время суток, на веское раздражение соседей. Мария не смотрит в глазок, просто стоит перед дверью и слушает, как звонок сполошено кричит пойманной в сети птицей. Заставляет себя открыть, только когда слышит, что в двери напротив мерзко скрипит открываемый замок. Из двух нежелательных встреч она лишь выбирает меньшее зло. Звонок затихает ровно в тот момент, когда она касается ключа в замочной скважине. И это тоже он всегда чувствует сквозь слабую перегородку двери, наперед знает, что она сдастся и откроет. Высокий сутулый силуэт Адиля идеально вписывается в грязное узкое пространство подъезда, черное пальто мешает его фигуру с темнотой. Слабый свет из квартиры выхватывает усталое и осунувшееся лицо и влажно блестящие черные глаза. Мерзкая, ненавистная самой себе привычка — втянуть воздух, стоя близко, на расстоянии меньше шага, даже не заметив, как он уж шагнул в квартиру. Ни травы, ни алкоголя. Только запах сигарет, Хьюго, мокрой от дождя ткани и опавших листьев. Пахнет как всегда. Как осень, как усталость. Как Адиль. Мария делает шаг назад, все еще держа ручку двери, как будто надеясь захлопнуть ее перед нежданных гостем. Он отводит ее руку медленно и твердо, и закрывает дверь сам, не поворачиваясь. Чувствуя себя как дома. То, о чем когда-то мечтала, теперь почему-то ужасно раздражает. Адиль поджимает губы в никогда не удававшейся ему пародии на вежливую улыбку и делает короткий шаг назад, прижимаясь спиной к двери и давая Марии немного пространства, но она смотрит снизу вверх все так же недовольно и вопросительно. — Почти слышал, как твоя соседка напротив увлеченно пялилась в дверной глазок, — первые слова за долгое время, за несколько месяцев, и такая ерунда. Говорит таким тоном, будто это объясняет его появление здесь. А именно этот вопрос крутится у нее на языке. И вырывается. — Зачем пришел? — намного вежливее, чем хотелось бы. Он улыбается, как будто знает, что в голове у нее это звучало куда грубее. Адиля всегда умиляло, когда она выражалась грубо. Говорил, что это не вяжется с ее образом, хотя ее слова всегда были довольно жесткими и прямолинейными. Какой у нее, в конце концов, может быть образ, у бестолковой и глупой какой-то, которая почти десять лет работала куратором на выставках слишком претенциозных, чтобы быть понятыми, художников. Которая жила в тесной ухоженной однушке, но ходила в дорогих платьях; получала заманчивые предложения от богатых стариков, но больше года уже угробила на сомнительного музыканта с пагубными пристрастиями, который был к тому же младше нее. — Извиниться.? — даже тон у него вопросительный. Догадывается, что она хочет услышать, но еще сомневается. Мария качает головой. Не угадал. Она знает, что извинения — не его сильная сторона. Его «прости» никогда не звучало искренне, действия говорили больше. Адиль протягивает руку, на которой поблескивает в полумраке длинная цепочка и кольцо на ней. Старый подарок, широкий жест, тоже совсем не свойственный ему. Мария кивает. Это — достаточное извинение. Его собственный подарок, сорванный с ее шеи в последний раз, когда он завалился в ее квартиру совершенно невменяемый. Пьяный и обдолбанный, с влажным грустным взглядом побитого пса, он смотрел на нее, чуть не плача, хотя знал где-то на подкорке, что это раздражает ее только сильнее. Раздражает, что таким искренним он бывает только под веществами, только тогда ластится, совсем как пригретое в ненастье животное. Она выталкивала его из квартиры на следующий вечер после этого, удостоверившись, конечно, что он проспался и окончательно пришел в себя. Адиль осознавал, в чем проебался, уходил послушно и печально, но на переложенное в его ладонь кольцо смотрел возмущенно и как-то по-детски обижено. Не верил, что его подарок могут вернуть. Они ссорились до этого, конечно же, но это уже было куда серьезнее. «Раз сорвал, то забирай». Тогда она пожала плечами, уверенно закрывая двери. Сейчас она кивает, поднимает волосы и позволяет снова надеть отремонтированную цепочку себе на шею. Тараканов в голове Адиля зовут принципы и живется ему с ними несладко. Ему сложно заставить себя прийти назад. Протянутая ладонь — капитуляция. Но она кивает, снова кивает, и снова все хорошо. Снова и снова. Она смотрит, как на затертых серых простынях переплетаются их голые тела. Его смуглая тяжелая ладонь, разрисованная татуировками, на ее белом чистом бедре, покрытом едва заметными золотистыми волосками. Она закрывает глаза и говорит себе: глупая, глупая, ты знала, что снова пустишь его и все повторится снова, и будет повторяться еще долго. Не до скончания времен, но где-то близко. Но она готова открывать свои двери снова и снова, пока может засыпать, окруженная этим запахом: сигареты, Хьюго, влажные тело и волосы, пот и осенние листья.