И что теперь?

Лето, 1994 год, Израиль Шура нахмурился во сне. Проснулся. Застонал. Голова была просто чугунная, до жути гудела и хотелось оторвать её к херам. Он вытащил руки из-под одеяла, потёр виски. Что было вчера? Что было ночью? Последнее, что он помнит, это то, как Лёвчик истерически хохочет над Максом и Борей, которых схватили за руки Янчик и Звон, сдвигая всё ближе друг к другу… Шура снова застонал. А где, кстати, Лёва? Словно отвечая на этот вопрос, откуда-то из-под левого бока гитариста доносится шуршание и тихий чёткий возглас: — Блять. Шура неожиданно понимает, что они с Лёвой лежат в одной кровати, рядышком, в одном белье… Он опять застонал. — Ну что ты стонешь, как будто я не просто лежу рядом, а делаю что-то нехорошее! Дай поспать! — сиплый голос солиста из-под одеяла заставил Шуру задрожать мелкой дрожью. Гитарист прислушался к себе. Первым желанием было выскочить из кровати, обматерить друга и уйти. Вторым — прижать к себе Лёву и лежать так вечно. Третьим — убиться. Шура понимал первое и третье, второе — нет. Что это такое? Он почувствовал горячее дыхание спящего друга на своей груди, его подкачанную руку где-то в районе своего бедра. Это заставило гитариста покраснеть, как в детском саду при намёке на что-то, о чём детям знать без надобности. Он попытался унять сердце, которое рвалось из грудной клетки, то чуть не разрывая кожу груди, то гулко падая назад. Не вышло ровным счётом нихрена. Шура осторожно приподнял краешек одеяла. Лёва спал, поджав колени к подбородку, одной рукой прижимался к ноге гитариста, вторая лежала где-то у солиста за спиной. Голова Лёвы покоилась на подушке около груди Шуры, чуть касаясь мягкими волосами его бока, приятно щекоча. На его лице застыло выражение безмятежности, присущее только пьяному человеку. Шура скорее прикрыл одеяло, оставив щёлку, чтобы тот мог дышать — горячо дышать ему в бок. Парень боялся разбудить друга. Боялся он и странного чувства, накрывшего его с головой. Он был до жути возбуждён, грудь вздымалась, какая-то сладкая слабость растекалась по телу и застывала в конечностях. Шура понимал, что это, но не хотел признавать. Пришлось, потому что Лёва вдруг заёрзал, случайно провёл рукой по ноге гитариста. «Я ненормальный. Я люблю мужчину…» — он посмотрел на то место, где под одеялом находится Лёвина голова. — «Да нет, мальчика. Я люблю мальчика. Я. я гей. Я.» — он судорожно вздохнул, стараясь не шуметь. — «Я пидорас.» Он вдумался в смысл подуманнаго. Ужаснулся. Это же крах, конец, непризнание, презрение, нелюбовь. Это же. «Пиздеееееец.» Шура не смог сдержать стон. Слишком неправильно это было, слишком плохо он себя чувствовал, слишком страшно было смотреть в будущее, слишком близко лежал Лёва… — Моя любовь… — тихонько промурлыкал Шура, засунув длинноволосую хмельную голову под одеяло, прямо на ухо солисту. Тот дёрнулся, нечаянно ткнулся в бок другу (отчего у того ёкнуло сердце), разлепил глаза. Шура в который раз посмотрел в его красивые, большие глазищи, и еле удержался, чтобы не сделать чего-то такого, что могло бы всё разрушить. Лёва удивлённо поморгал глазами. Понял, что происходит. Ну как понял. — Шурик, какого?!.. — Лёвочка, давай не будем пока вылезать. Тут так тепло. — Шура виновато улыбнулся другу. Тот ошеломлённо смотрел на него, от шока, видимо, не понимая, что делать. — Шур. я ничего не помню. — Я тоже. Лёва вдруг хитро улыбнулся, в глазах мгновенно загорелись искорки. — Даже как приставал ко мне? — Йааааа? Я приставал?! — Шура аж подпрыгнул, выбив из одеяла, нависшего над ними, маленькое облачко пыли. — А кто, я что-ли? — Ну да! — Ага, конечно. Не льсти себе: у меня задница гораздо круче. — Лёёёвчииик! — полу простонал, полу прошептал Шура. Друг игриво намотал взъерошенную чёлку на палец. Хитро поглядывал на гитариста. Им было невыносимо жарко и тесно под этим пыльным одеялом, но они упорно там сидели. — Шурик, ты правда не помнишь? — Нет, ничего. Совсем. — Хи-хи. ну, сначала мы дурачились, все вместе. Просто толкались, перепирались, пихались, ржали, как стадо диких страусов. Потом ты начал лезть ко мне, вроде как в шутку. Потом того хуже — обниматься полез, весьма недвусмысленно прикладывал свои ладони к моему заду, «нечаянно» касался меня. Я выбесился, заорал «УМАН, ЕБАНЫЙ ТЫ ПИДОРАС» и утащил тебя из бара… — Лёва сладко потянулся, изогнувшись и дотронувшись до Шуры грудью. Тот обомлел, даже не смотря на стыд от рассказа друга. — А дальше что? — А дальше я не помню. — он безмятежно закинул руки за голову. Шура начал совсем задыхаться, откинул наконец одеяло и стал жадно глотать воздух. Лёва рядом постоянно ворочался, шуршал, вздыхал, охал и ахал. В общем, через минуту Шура был уже на пределе и еле сдерживал себя. — Лёва, и что теперь? — А что? Что-то не так? — он опять хитро глянул на Шурика, чуть выгнув спину. У того пересохло в горле. — Да всё не так. Я тебя люблю походу. — Я тебя тоже. — Нет, ты не понял. Я прямо. ну. люблю. Всмысле что не как друг, а как. ну. — Как пидорас, Шурочка. — Лёва перевернулся на живот, подвинулся к другу. Тот словно заново опьянел от этого всего. — Лёва. что ты делаешь. — Я тебя соблазняю. Причём успешно, судя по всему. — он кинул многозначительный взгляд в сторону неровной поверхности одеяла. Шура опять покраснел, но Лёва придвинулся совсем близко и прошептал, обжигая лицо друга горячим неровным дыханием с ароматом виски: — Ну давай, Шурик, я уже тоже заждался. мур! — он царапнул Шуру в районе ключиц. Естественно, тому сразу окончательно снесло крышу: он набросился на Лёву, перевернул его на спину и впился в губы. Он укусил его, схватив рукой за шею и вдавив в кровать. Лёва тяжело задышал, ему было приятно больно. — Ты садист, извращенец, пидор и педофил! — с наслаждением прошептал он прямо в губы другу, раззадоривая его. Шура шлёпнул его: — Ты первый начал! Нельзя! — гитарист вдруг поцеловал солиста в шею. — Быть! — в ключицы. — Таким! — под ключицами. — Красивым! — в грудь. Лёва тихонько заскулил от счастья. Каждый поцелуй оставлял за собой красные, багровые и даже фиолетовые следы. — Шурик, я не специально… — с трудом прошептал Лёва, стараясь не застонать на всю улицу. — Завали ебальник, Бортник, иначе его завалю тебе я. — Шура ласково поцеловал друга чуть выше ключицы. Эта часть нравилось ему больше всего, там уже не было живого места… — Шурочка, полегче, я умираю! — Я ещё не начал, Лёвчик! — Блять! Мне больно! Не кусайся, ёбаный король бешеных псов! — Завали я сказал! Не мешай! — На мне уже места живого нет… — Есть! Вот тут… — БЛЯТЬ, ЁБАНЫЙ УМАН, СУКА, Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!!!!!!! — Успокойся, котик, я всего лишь… — Хватит меня бить, я живой! — Я тоже! У меня потребность тебя побить! Я ж любя… — Я тебе сейчас любя зубы выбью, чтобы блять кусаться перестал! — Мммммммм! — Уман, сука!.. — Заткнись. Сука здесь только ты. — Аааааааааааааааа! — Не ори, я ж тихонько! — БЛЯТЬ, ИДИ НАХУЙ СО СВОИ ТИХОНЬКО, ИЗВРАЩЕНЕЦ!!!!!!!! — Лёвочка, ты такая истеричка. Потерпи, сладкий мой… — Аааааааааааааааааааааа!!!!!!!!!!! Часа через два оба бессильно бухнулись на кровать. Исцарапанные спины, руки, ноги, шеи горели. Следы поцелуев и шлепков светились красным. Оба шумно дышали. Лёва с трудом повернул голову — всё ныло от сладкой боли: — Ну что, доволен, садист херов? — Очень. — Шура с удовольствием слушал ворчание друга. — Я не смогу сесть ещё недели две, объёбок ты бездумный!.. — Как будто я смогу! — Неужто я также сильно?.. Ну, ты извини. Просто ты не орал так, как я. ну я и думал, что надо сильнее. — Лёва в конец смутился, покраснел и отвернулся, пряча глаза. Шурик хихикнул: — Бортник, у тебя что, девушки не было? — Девушка не ты, Уман. — резко отрезал парень. Даже слишком резко. Через секунду он почувствовал всё ещё горячие руки у себя на шее, и мягкий баритон зазвучал прямо в ухо: — Лёвчик, ну ты чего. Я же пошутил. Ну да, мне было очень больно, но не так, как тебе, потому что ты маленький и слабый, мой маленький и слабый мальчик… — Шура прикусил друга за мочку уха. Тот чуть не замурлыкал от удовольствия. — Да, Шурочка, я твой маленький и слабый. для тебя я готов быть таким. Быть твоим. — он уткнулся носом в шею друга. Шура начал шуршать в его волосах, щекоча своими. Лёва не выдержал и захихикал, как дурак. — Бортник! Будешь ржать над моими попытками тебя приласкать — накажу! — Как? — невинно захлопал глазами Лёва, уворачиваясь от шлепка. — Поживём увидим. — мудрый Шура мягко поцеловал распухшие от долгих поцелуев и укусов губы, ласково погладил по ним длинными тонкими пальцами, от которых Лёва был без ума. Солист тихонько засмеялся и прошептал: — Шур, мы с тобой такие пидоры.