Подводный город

      Лёва подошёл к обшарпанной двери, глянул на часы. Опаздывает на 7 минут. Надо стучать. Поднимает руку... она дрожит. Мужчина в сердцах ударяет вместо двери стену. Ему хочется повторить это действие со своей головой, но его прерывает скрип: дверь открылась. Из-за неё высунулась припухшая морда Бориса. — Хах..ик!. Ха! Лёвушк..ик! Привет..ик! Хахах! — он попытался отбарабанить проигрыш от "Лайков" на макушке у солиста, но не попал. Да и Лёва, поняв всю опасность для своей светлой головы, побыстрее проскользнул в квартиру. Настроение, бывшее мерзким и грустным, стало просто грустным. На Бориса он не злился, привык, но.. — Лёвчиииииик! — что-то тёмное и тёплое кинулось ему на шею и стиснуло её. — Макс, ты же вроде с Борисом, или я пропустил слишком много? — Лёва удивлённо похлопал по спине басиста. Его глаза рыскали по комнате в поисках глаз, его глаз... — Я не понимаю, с чего вы все это.. ик!. взяли?! — Макс отскочил от Лёвы и, тряхнув волосами, вышел за дверь. Через секунду послышался глухой звук удара, и "герои-любовники" в обнимку ввалились в комнату. Вскакивая под смех товарищей, Макс и Борис наперебой кричали: — Это случайность, нелепая случайность!       Лёва смеялся, но ему всё ещё было грустно. Он знал, почему это происходит: Шура упорно не отвечал на взгляды. Буквально за секунду до того, как Лёва заглядывал в его тёмные глаза, тот отводил взгляд в сторону. «Почему? Зачем он это делает?» Лёва не знал...       Смех поутих, ребята расселись на диване. Лёва нарочно сел напротив Шуры. Тот откинулся на спинку, потянулся и лениво спросил (сердце ёкнуло): — Ну что, Лёвчик, как ты? — Да, как там, в нашем иностранном штабе? — подхватил Яник. — А тот бар, он всё ещё открыт? — А та симпатичная девушка с 5 размером всё ещё живёт напротив?       Вопросы сыпались на голову солиста, как град зимой 94-ого года, если не чаще. Он отвечал, стараясь не пялиться всё время на Шуру. Отвечать, да ещё и целесообразно и по существу, было неимоверно тяжело, ведь все мысли были, хоть и в Австралии, но совсем о другом.. «— Шура, а помнишь, как ты в Австралии, в нашем кафе, сказал мне.. — Помню. Дурак был. — Неужели сейчас не можешь сказать тоже самое? — Не знаю, Лёв. — Зато я могу...» Здесь надо поцеловать его прямо в губы, чтобы у него не было возможности ответить. И обнять, сев на коленки. А потом... Лёва закашлялся. — Так, о чём я? Ах да, девушка с 5 размером...       За расспросами и разговорами, политыми сверху здоровенной порцией алкоголя - австралийского и русского - прошло часа два. Все уже вымотались, хотя ребятам, разумеется, было хорошо вместе. Но Звонок решительно хлопнул рукой по столу: — Ну так, товарищи, мне пора... ик... домой. А то это самое... позже жена не пустит. — Вот как всегда, Звонок подан воврем... ик! — неуклюже пошутил Яник. Шура кивнул и со скрытой улыбкой сказал: — Да, ребята, вам пора. А то у меня тоже... ик... Лизка с детьми скоро вернётся. И всё равно... ик... вас выпрет!       Яник сразу присоединился к натягивающему кожанку Звонку — он почему-то как огня боялся Лизы. Вскоре за ними в прихожую потянулись и Макс с Борей — до этого они сидели на диване и о чём-то шептались, пьяно хихикая. Лёва неохотно встал, пошёл к двери. В коридоре он столкнулся с Шурой и их глаза встретились — Шуре просто некуда было бежать. Лёва еле унял свой бешеный порыв броситься на друга и задушить его поцелуем, и просто кинул ему тёплый (очень тёплый) взгляд. Но Шура, быстро осмотревшись, наклонился и шепнул, щекоча Лёву отросшей щетиной: — Останься.       Чтобы просьба не оказалась проигнорированой — что было итак очень маловероятно — Шура чмокнул тёплыми мягкими губами Лёвино ухо. У того сразу загорелось румянцем всё лицо, начиная с того места, где тёплые губы гитариста дотронулись до горячей мочки уха солиста. Он нежно посмотрел вслед Шуре, провожающему гостей, и пошёл ждать друга.       Через несколько бесконечных минут, которые длились дольше, чем пять минут до звонка на скучном уроке, в комнату вошёл Шура. Лёва лежал на диване, закинув руки за голову, и дремал. Во всяком случае, он упивался воспоминаниями, которые были настолько прекрасны, что это было больше похоже на сон. — Лёвчик.. — Шура немного неловко присел рядом с другом. Тот приоткрыл один глаз: — Мм? — Лёёёвчик.. — мужчина наклонился к другу и посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде читалась такая нежность, что Лёва удивлённо раскрыл глаза. — Шур? Что такое? — Ничего. Просто.. Я соскучился, дружище. Очень. — гитарист ласково погладил руку друга. Лёва изумлённо вылупился на него. — Точно всё в порядке? Обычно я говорю тебе всякую ванильную херню, а ты отвечаешь, что тебе похуй. — Ну ты же знаешь, что не похуй. — Шура придвинулся ещё ближе.       Лёва понимал, что всё его тело, от кончиков пальцев до макушки, жаждет раствориться в нём, слиться в единое, как мелодия и слова в песне. Но он решил ещё потомить себя ожиданием, чтобы потом свести Шуру с ума, как тогда, в 94-ом, в Австралии, после того, как Шура в их кафе сказал ему... — Шур, я счастлив. Ты не представляешь, как я соскучился. Больше, чем ты — у тебя хоть ребята были рядом.. — Ой нет, я сильнее. Знаешь, почему? Потому что обычно ты говоришь "всякую ванильную херню", а я так мало говорю, что я.. Лёвочка, я.. — И я. — почти прошептал солист и исполнил свой гениальный план: впился в губы друга.       Дальше было многое: нежности, ласка, страсть, воспоминания, молчание и разговоры — всё. Хотя Лёвы не было всего две недели, оба истосковалась друг по другу так, что ни на минуту не отпускали рук...       Шура слез с Лёвы, бухнулся рядом, звкинув руки за голову, и сладко потянулся. Лёва положил голову ему на грудь, уперев подбородок в ключицы друга. — Шурик, сколько у нас ещё времени? — Ммм, не знаю. Наверное, около получаса. — Это мало. Пошли ко мне? Ася с ребятами вернутся только завтра в 12, они у бабушки. А? — Лучше пошли гулять. На ходу вспоминается легче. — А пошли! Слава богу, нам уже не 17 и даже не 20, можем позволить себе прогулять хоть всю ночь.       Шура уткнулся в волосы Лёвы. От них пахло поездом и какой-то южной травой. — Лёва, я хочу, чтобы нам опять стало 25 лет, и чтобы мы не женились. — А что это изменит? Только хуже будет... Хотя я, конечно, тоже так хочу. — Может развестись? — Разумеется, я думал об этом. Но.. прислушайся к себе: разве ты их не любишь? — Лизу? Люблю. Детей? Да и их люблю, причём сильно. Но тебя-то я люблю больше, Лёвчик. Бортник ты мой... — Ммм, ну ты гад! — Лёва перевернулся, поцеловал Шуру. Потом он сполз с дивана и сел напротив друга на невысокий чайный столик. — Лёва, сядь поприличнее, иначе сейчас ляжешь обратно! — Шура демонстративно отвернулся, поморщив нос. — Ой, как будто тебе не нравится! — съехидничал Лёва. Но ноги сдвинул и руки сложил на коленях. — Всё, можешь смотреть.       Шура хмыкнул, сел, свесив ноги с дивана. Он любовно оглядел Лёву, подошёл. — Что ты делаешь? — Тихо. Закрой глаза.       Лёва сразу зажмурился, предчувствуя что-то приятное. Шура положил руки ему на плечи. Провёл по рукам, сверху вниз. Положил свои ладони поверх ладоней Лёвы. Неожиданно ласково обнял его за шею, проведя руками по его груди. Наклонил голову, поцеловал его в макушку. Вдохнул странный, какой-то незнакомый запах его волос. По телу Лёвы побежали мурашки. Он был счастлив, даже не открывая глаз: он чувствовал Шуру, чувствовал его твёрдые руки, его пальцы в мозолях от гитарных струн, чувствовал его мягкие тёплые губы... Они молчали. Один сидел, другой стоял рядом с ним. Они были счастливы. — Шур. — Мм? — Шур, у нас кефир кончился. — Ммм... — Хватит мычать. — Ммм... — Ты бык. — А ты идиот. — Я тебя люблю. — А я тебя. — Ммм! — Ты бык.       Было 7 часов вечера. Они были счастливые и пьяные, как в той песне Земфиры. Они лежали рядом, голова Лёвы была на плече у Шуры. Они держались за руки. — Шур. — Мм? — Я хотел, когда приеду, выебать тебя так, чтобы ты потом встать не мог. — Ммм! — А получилась какая-то ерунда, мерзкая, безвкусно романтичная и.. приятная, чёрт возьми. — Ммм.. мы просто выросли, а точнее — постарели. Теперь страсть скорее в тягость, кости ломит.. хех.. хотя, ты вроде всё также хорош. — Благодарю! — Лёва вывернул шею, несильно укусил Шурино ухо. Тот в знак страстной любви сделал вид, что царапает грудь друга. Они устало засмеялись. — Шур. — Мм? — Ты такой старый, а такой дурак. — А ты такой молодой, и такой невежливый! Я ему тут значит дарю величайшее блаженство в виде своего собственного тела и духа, а он жалуется, что ему, видите ли, староват стал кавалер! — Шура дал другу в лоб. — Ну Шууууриииик, я не про этооо! — Лёва заткнул ему рот, собравшийся уже отвечать, поцелуем. Они на несколько минут замолкли, занятые друг другом. — Шур. — Мм? — Пошли гулять. Скоро 8, а там уже Лиза.. — Ммм.. ну пошли, красавчик. — Шура опять дал другу в лоб и они опять поцеловались. — Шур. — Мм? — На улице нельзя ходить за руки. — Да, это плохо. Но мы же пойдем не по самым людным улицам Москвы, верно? Лёва улыбнулся.       И они пошли. Они бродили по улицам столицы — сначала вечерней, а потом ночной и утренней — и наслаждались обществом друг друга. Они выбирали закрытые, тихие и пустые места не столько потому, что не любили шумную Москву, а больше потому, что им хотелось вдоволь насладиться друг другом, надышаться ночными запахами, наслушаться тишины, наговориться о пустяках, нарассуждаться о важном, намолчаться о том, о чём не говорят. И у них получилось. Разумеется, им было мало времени, но они прекрасно понимали, что надо благодарить судьбу даже за эти короткие бесконечные ночи. И они благодарили. — Шур. — Мм? — У нас кефир кончился. — Ммм.. 5 утра. — Ага. Магазины закрыты, а у нас кефир кончился. — Зато ночь ещё не кончилась. Кефир купить можно будет и в 9, и в 11 утра, а поцеловать тебя в рассветных лучах солнышка —только в 5. — И Шура тут же исполнил свой замечательный приговор. Разумеется, Лёва был самым счастливым приговорённым на Земле. — Шура, мы с тобой сентиментальные старики. — Да. Но тут ничего не поделать.. Хотя, посмотреть на тебя на любом концерте — так нам ещё и 30 нет. — Это на концерте, там то я, да и ты тоже, именно такие, какие мы внутри... Тьфу блять, ебучая философия! — Всего лишь ещё один признак старости.. А ведь действительно, тьфу блять. Мерзкенько. Хочется чего-то жёсткого, сильного и страстного, а выходит бессмысленно-приятная романтика. — Зато мы ведём себя как молодые глупые неопытные идиоты, полные надежд и горячие на голову.. Опять философия. Фи! — Лёва недовольно поморщился. Шура притянул его к себе, благо в переулке они были вдвоём. Шепнул ему на ухо: — Лёва, я тебя люблю. — Да ладно... — Лёва ошалело отдался в умелые руки друга, — я дождался... пиздец, я дожил до той минуты, когда Шура Би-2, он же Александр Уман, признался мне в любви!.. — Заткнись. — Шура воспользовался самым удобным и популярным у них способом заставить товарища замолчать: поцелуем.       Они опять были счастливы. И пьяны. Слишком счастливы и пьяны. Оба понимали, что нельзя быть такими счастливыми и тем более такими пьяными, но... поделать ничего не могли: слишком долго они не виделись. Слишком долго они не были счастливыми. — Шур. — Мм? — 8 утра. — Ммм.. и что? — Много что. — Например? — Например.. хи-хи.. я не понимаю, я пьян или нет; я опьянён тобой или алкоголем? — Ну, это как раз понятно — мной. — Хи-хи.. а откуда такая уверенность? — А оттуда, что я тоже пьян рядом с тобой, дружище. — Хи-хи.. — Лёва полез к другу, но тот вовремя перехватил его руки: — Лёва, люди смотрят. — А похуй! — Подумай. — Не хочу.. — Ну что ты как капризная девица! — Почему как? Хи-хи.. — Походу ты выпил немного больше, чем надо и намного больше, чем я. — Хи-хи.. Какой ты сегодня.. хи-хи.. секьсюальный.. хи-хи.. а можно, я тебя поцелую прямо вот в эти слатенькие губки, а? Хи-хи-хи!.. — Лёва!.. — Шура хотел быть серьезным, но "слатенькие губки" несколько помешали этому плану. — Да Лёва! Егор Михайлович, блять! — Хи-хиииии!!! — О Господи, не сейчас же! Мы почти в центре Москвы! — но пьяного и влюблённого Лёву это не останавливало. Шура схватил друга за руку, затащил в ближайший переулок. — Лёвушка, милый.. Поцелуй. — Не на людях, дорогой.. Поцелуй. — Ну пожалуйста... Поцелуй. — Осторожнее.. Поцелуй. — Дурак. Долгий поцелуй. Глоток воздуха. Долгий поцелуй. Тихий пьяный смех. Долгий поцелуй. Мат. Долгий поцелуй. Мат и тихий пьяный смех. Долгий поцелуй. Отдышавшись и немного выровняв рваное дыхание, Лёва сказал: — Шура, мне плевать на людей. Я трезв. Я понимаю, что делаю. Я тебя люблю, на остальное — плевать. Пожалуйста, уедем... — Лёва. Лёвушка. Лёвчик. Мальчик мой. Любимый, дорогой... я тебя обожаю. Я тоже хочу уехать, хочу плюнуть. Я хочу только тебя, быть с тобой, всегда, каждую секунду. Но... ты не трезв, и ты не понимаешь, что делаешь, не ври. — Шура, я не хочу домой. Я сейчас заплачу. Я хочу к тебе. — Плачь. Я просто тоже готов зареветь, как пятилетний сопливый мальчишка, а не как пятидесятилетний сентиментальный рок-музыкант.       Лёва ткнулся носом в Шурину шею. Шура лёг щекой Лёве на затылок. Им хотелось плакать, как маленьким. Но глаза были сухими, у обоих. — Шур. — Мм? — Почему мы не плачем? — Не знаю. Потому что мы рядом. — Да. Ик. Точно.       Они замерли, пытаясь запомнить всё, что чувствует их тело от кончиков пальцев и до макушки. Постояли. Помолчали. Было грустно и тепло. — Пора, Лёв. — Может, ещё немного? — Нет. — с сожалением Шура отпустил друга и отошёл. — Нас потеряют. — Ну вот почему в этом мире нельзя просто быть счастливым? — Лёва сокрушённо сел на землю. Шура хмыкнул: — Ножки не держат? — Угу, — послышался глухой голос с земли, — не держат. — А сколько ты выпил?       Сидящий музыкант сосредоточенно засопел, потом неуверенно сказал: — Около двух бутылок этого австралийского пойла и, наверное, бутылку водки.. — Сколько?! Даже я в самые сложные минуты своей жизни столько не пил!.. Ну, только пару раз, но чёрт возьми, это было после нашей с Лизой свадьбы и когда ты женился первый раз — главные трагедии моей жизни! У тебя то какие причины были столько пить? Да и когда успел?!.. — Шура покачал головой и поднял друга, держа его под мышками. Тот промурлыкал: — Из всех причин... одна причина... ик! — Я ни к каким "другим мужчинам" уходить не собираюсь, так что встань и подойди ко мне.       Лёва послушно поднялся, на ватных ногах, шатаясь, подошёл. Шура строго посмотрел на него, пряча ласку и нежность в тёмной глубине глаз. Потом взял Лёву за щёки, словно для поцелуя. Тот вытянул губы и... получил по морде. Раз! Два! Три! — Шура блять, ты чего?! — Не ной! — он ещё раз ударил друга по щеке. — Ну что, протрезвел, пьяница несчастный? Ну? — Да протрезвел, протрезвел. — Лёва перехватил руки друга. Неожиданно начал оттеснять его к стене. Шура уже чувствовал лопатками холодные кирпичи. Лёва завёл его руки над головой, поцеловал. Нежно провёл носом по его щеке и прошептал: — Я тебя люблю, сукин сын. Очень.       Шура хотел что-то ответить, но Лёва опять поцеловал его. Через пару минут страстного поцелуя они начали задыхаться, но не остановились. Руки уже давно гуляли по телам друг друга. Они были в переулке одни, но даже если бы вокруг была куча народу, это вряд ли бы им помешало: всё-таки, оба были недостаточно трезвы и достаточно увлечены друг другом. — Шур. — Мм? — Мы почти дома. — Да. Жаль. — Грустно. Не хочу целовать кого-то кроме тебя. — Я тоже. Да только кто нас спрашивает...       Молчание. На улице солнечно. Зайчики прыгают по лужам после вчерашнего дождя, по крышам домов, по стёклам высоток, по линзам очков мимолётных прохожих, по лакированными башмакам и сумкам, по гладким лысинам. От этого странное ощущение залитого солнцем моря. — Будто идём под водой. Вокруг тихо, только подводные машины шуршат и морские птицы щебечут. И мы идём вдвоём, а вода — как ветер, обволакивает теплом и ласково щекочет уши... — Выдумщик ты, Лёвушка. — Шура искоса с нежностью посмотрел на друга. Он был невероятно красив: его лицо, уже немолодое, но в этот момент — момент рождения идеи, момент одухотворения — он словно помолодел лет на 20, как всегда на концертах. Он мечтательно улыбался, смотря в лицо любимому другу в лицо. Их обоих посетила одна и та же мысль, очень простая, красивая и страшная: они утонули и сейчас в раю. — Ну что, неужели всё? — Ужели. — И что? До встречи? Пока? — Да, до встречи и пока.       Они посмотрели друг на друга. В глазах обоих читалась грусть, нежность и надежда. Надежда, глупое чувство, имеющее мерзкое свойство умирать последней*, теплилась в их измученных, немолодых, но по-молодому, заново влюблённых душах. Они стояли так несколько минут, смотря в глаза друг друга и наслаждаясь моментом, близостью душ. Потом Шура незаметно дотронулся до руки Лёвы, словно прощаясь: — Да, до встречи и пока. — эхом повторил он. Потом чуть слышно, одними губами: — Я. Тебя. Люблю.       Лёва кивнул, улыбаясь. Шура развернулся, ушёл в подъезд. Оттуда веяло холодом и сыростью. А на улице было солнечно и тепло. Лёва быстро оглянулся на окно Шуриной квартиры. Отвернулся. Теперь солнечные зайчики прыгали ещё и по его ресницам. «Старый дурак. Вы увидитесь завтра.. да Господи, вы живёте в соседних подъездах! Ох, блять, Егор Михайлович Бортник, ты такой идиот!»       Лёва сердито откинул чёлку, спрятав в этом движении вытирание нахлынувших слёз. Ему было ни капельки не стыдно за свой приступ сентиментальности.       Всё было хорошо. Шура пришел домой, выслушал нотацию от Лизы на тему «ты уже взрослый мужчина, к тому же семейный, мог бы и позаботиться о том, чтобы жене и детям было что поесть» и «неужели за всю свою жизнь нельзя научиться не напиваться до состояния Лёвы», рассеянно пробормотал что-то типа «извини, дорогая, я такая бездушная свинья», получил подзатыльник и приказ идти играть с детьми. Лёва же пришел домой, заблаговременно поприбрался, вымыл посуду, заперся в своей комнате и начал писать песню про подводный город и про то, что в мире нельзя быть абсолютно счастливым.       На следующий день, и через неделю, и через два месяца они виделись каждый день. Смотрели в глаза друг другу, "случайно" дотрагивались до рук, перешучивались, напивались, занимались новой песней. Не было острого недостатка друг в друге. Они уже не хотели перманентно затащить один другого в постель и целовать до помутнения рассудка, им было достаточно просто быть рядом. И они были рядом. Это было подозрительно похоже на счастье. * - цитата Макса Фрая