Дойти до финала

Говорят, что лучший уход за собой — это уход из универа. Не могу стопроцентно подтвердить или опровергнуть это высказывание, поскольку из универа ухожу только по окончании учебного дня, но вот ощущения каждый раз потрясные — представляю, что чувствуют люди, которые прощаются с этими облезлыми зелёными стенами раз и навсегда. Вот и сейчас, взбивая ботинками время, быстрым шагом направляюсь к автобусной остановке в предвкушении долгожданного отдыха. Правда, отдых мне никто не обещает, даже напротив, всячески ему препятствует, накидывая необъятные горы домашней работы. Но стоит быть откровенным: делать её я ни в коем случае не собираюсь, пусть сама себя делает. Запрыгиваю в первый же остановившийся автобус — он не доедет до моей остановки, но между томительным ожиданием нужного транспорта и десятью минутами ходьбы до дома я всегда выбираю второе. Ну, почти всегда: пару раз с напускным альтруизмом ждал по полчаса злосчастные маршрутки, и этого хватило, чтобы никогда больше подобной ерундой не страдать. Прыгать с разбегу на одни и те же грабли — не мой конёк. Я лучше в обход по лопатам и вилам, авось по лбу не ударят. Расплачиваюсь с билитёршей и бегло осматриваюсь в поисках свободных мест и несчастных стоящих бабушек, которым из сочувствия постоянно приходится уступать. К счастью, вторых не обнаруживаю, а первые имеются в большом количестве. Отлично, доеду с кайфом. Взгляд рыболовным крючком цепляется за кудрявую макушку, скользит по сосредоточенному лицу и замирает на смуглых пальцах, обвивающих телефон. Неимоверным усилием воли подавляю волнение, что стремительным вихрем зарождается в области живота и норовит перекочевать в грудную клетку, проползти вверх по хрящам гортани и бесцеремонно встать поперёк горла. Время ощутимо замедляется, позволяя прикинуть варианты действий, и я, боясь упустить возможность, спешу воплотить в реальность самый желанный и оттого самый страшный вариант — падаю на свободное место рядом с ним и, словно щит, прижимаю к груди рюкзак. Вот так, легко, резво и без прелюдий. Нерешительность меня боялась. Он бросает в мою сторону беглый взгляд, отклоняется к окну, слегка поворачивая телефон, будто пытается скрыть экран от нежелательных просмотров, прижимает одну ногу к другой — не хочет ненароком соприкоснуться с моей? — отчего острые колени впиваются в исчерченную психоделическими узорами обивку впередистоящего кресла. Его беспокойное поведение вызывает у меня снисходительную улыбку. Мы знакомы лишь косвенно, если знание имён друг друга можно так назвать, но за полтора года параллельного обучения у меня сложилось смутное представление, что из себя представляет этот человек — и его образ, поэтизированный и, вероятно, не имеющий ничего общего с реальностью, вызывает у меня неподдельный интерес до сих пор. Я почти на сто процентов уверен в том, что он по мальчикам. И почти на сто процентов уверен в том, что я тоже по мальчикам. Но всегда стоит учитывать даже самую малую долю вероятности совершения ошибки. Насчёт себя я вряд ли ошибаюсь. А вот насчёт него... Наиболее простой вариант — подойти и спросить. Что-то вроде: «Эй, а ты случаем не гей? Да? Вот это совпадение! Я тоже! Пососёмся?» Если честно, я и прежде неоднократно порывался побороть смущение и завести с ним знакомство, но каждый раз позорно проигрывал битву с самим собой. Всё-таки уже не дети и даже не подростки, переписками с сердечками и голословными признаниями в вечной любви дело не закончится. Да и хочется чего-то намного большего. Вот только листать анкеты в «Тиндере» и общаться в мессенджерах с другим потерянным и жаждущим романтики подростком совсем не то же самое, что врываться в жизнь паренька из параллельной группы и пытаться выстроить гармоничные отношения вопреки устоявшимся культурным скрепам. А если отбросить груз страхов и сомнений, останется внушительная стена из недостатка пересечений, и эту стену получится преодолеть лишь обходными путями — цепляться за возможности и выдаивать их без остатка. За такие случаи, как этот. Ведь когда ещё, если не сейчас? Из недр груди извержением вулкана рвётся благоговейный трепет, вызванный значимостью момента. Много думать и мало действовать — явно не залог успешной жизни. О любви не думают — ею занимаются. А чувства — это то, что нами движет; их нельзя игнорировать и подавлять. Набираюсь смелости открыть рот и вытолкнуть из горла саднящие слова — и тут же смыкаю челюсти, бездумно глядя на экран его телефона, где стройными строками множится текст, слишком знакомый и близкий сердцу, чтобы не узнать. Это же одна из моих любимых книг! Конечно, про геев, я другое в последнее время не читаю. Возможно, это даже что-то говорит обо мне, в свои девятнадцать ни разу не вступившим в настоящие отношения. А ещё это многое говорит о нём — стал бы среднестатистический гетеросексуальный парень читать такие книги? Это скорее исключение, чем правило, и я ещё сильнее убеждаюсь в своей правоте. Учимся в одном университете, читаем одни и те же книги, едем рядом в автобусе… Если это не знак свыше, то даже не знаю, что. Сердце со скоростью света меняет темп и бешено громыхает в груди, когда я снова открываю рот, но на этот раз выталкиваю из глотки свой крик души. — Эм-м, — неуверенный голос грозит сорваться в дрожь, особенно в тот момент, когда он бросает на меня недоуменный взгляд, тут же отводит его и поворачивает телефон в очередной попытке скрыть содержимое. И что говорить? Представиться? Он ведь и так прекрасно меня знает. Тогда сразу с козырей заходить? — Я заметил, ты книгу читал… — Он почти не демонстрирует эмоций, но повторный беглый взгляд и дрогнувшие уголки рта выдают напряжение. Отличное начало. Не хватает только тупого подката для полноты картины. — Ага, — тихо отвечает он и прикрывает ладонью экран. Его взор блуждает по салону автобуса, усеянному разводами окну и собственным рукам. Даже такому тугодуму, как я, становится очевидно, что он испытывает крайнюю степень неловкости и не знает, куда себя деть. Потому спешу нейтрализовать опасный градус ситуации — всё-таки я не пугать его собирался, а разговорить. — Сорри, что так внезапно, — выдаю практически без запинок, хотя мысли в голове скачут одна другой быстрее. — Просто заметил случайно текст. Дело в том, что это одна из моих любимых книг. Удивился просто. Он впервые смотрит мне прямо в глаза — зрачки расширяются так сильно, что становится непонятно, где начинается каряя радужка. Тут же уводит взгляд в сторону, возвращает ко мне, на секунду поджимает губы, а потом неловко улыбается. — М-м… серьёзно? Я… в смысле… ты, наверное, ошибся, — его негромкие слова путаются и спотыкаются друг о друга. — Ну, в плане… — снова смотрит мне в глаза и слегка хмурится. — Вряд ли это та книга. — Нет, я точно уверен. Уловив на его лице тягостное недоверие, я произношу название книги, и он изумлённо ахает, прикрывая рот ладонью. — Офигеть, — только и вырывается у него. Он замолкает и устремляет невидящий взгляд на телефон. Вывернутый наизнанку внутренний мир постепенно выравнивается, а сердце перестаёт колотиться кулаком в рёбра и неторопливо замедляет ход. — Офигеть, — повторяет еле слышно и снова смотрит на меня, в этот раз достаточно долго. — Да ваще, — улыбаюсь так, что моим лицом впору людей отпугивать, но он почему-то не спешит убегать. — Мир тесен. — Я… честно, не ожидал. — Да я тоже такого не предвидел, когда карты Таро вчера раскладывал. — Шутка наитупейшая, но он смеётся, вроде как не наигранно, хоть и немного нервно. Следующие минуты три я пытаюсь осознать и принять реальность, в которой всё это — долгожданное и невероятное — действительно происходит. Мы разговариваем — поначалу робко и неуверенно, осторожно нащупывая границы и точки соприкосновения, и постепенно диалог оживает: распускается яркими бутонами эмоций, обрастает живыми красками откровенностей, покрывается защитным слоем нарочитой сдержанности — чисто на всякий случай. Меня разрывает от невыносимого желания расспросить его о самом сокровенном: ориентации, отношениях, самопознании, планах на жизнь. Но пока ограничиваюсь лишь поверхностными сведениями — если сразу глубоко копать, есть вероятность смутить и отпугнуть, а мне это совсем не нужно. Да и он репейником цепляется за общую тему: расспрашивает меня обо всём, что связано с книгой, с таким азартом, словно это я её написал. Все мои попытки перепрыгнуть на другой предмет обсуждения оборачиваются сокрушительным крахом — разговор вновь и вновь возвращается в прежнее русло. Конечно, его волнует вопрос, почему я читаю книги про геев, и он ходит вокруг да около, никак не решаясь спросить напрямую — впрочем, я подозреваю, что он и без подтверждения с моей стороны всё прекрасно понимает, но, как и я, хочет окончательно удостовериться. Даже в полупустом автобусе никто из нас не осмеливается называть всё своими именами — не в самое безопасное время и не в самом безопасном месте живём. Однако восторженный блеск его глаз говорит о том, что мы ещё вернёмся к этой теме. Мы выходим на одной из следующих остановок. Он живёт где-то поблизости, а я уверяю его, что мне будет удобно сделать здесь пересадку и доехать до дома. На самом деле я понятия не имею, где нахожусь; по ощущениям мне ехать чуть ли не в другой конец города. Но виду не подаю — хочу провести с ним как можно больше времени, а со своим топографическим кретинизмом буду разбираться потом. Чего только не сделаешь ради любви. Я вызываюсь проводить его до дома, он легко соглашается. На улице мы оба чувствуем себя свободнее, и разговор, к моему счастью, становится более живым и откровенным. — Слушай… — Сформулировать мысль оказывается гораздо сложнее, чем я предполагал. — Вопрос. Та книга… часто читаешь такое? — Какое? — и смотрит так лукаво, будто не понимает, о чём я. — Ну, ты понял. — Судя по лукавому выражению лица, он собирается и дальше играть в балбеса. Ну уж нет, я за последний год столько сил и нервов потратил на бесполезные размышления и попытки договориться с самим собой, что не могу больше тянуть ни минуты. — Про геев. Он не выглядит озадаченным или смущённым. С его губ срывается короткий смешок — и растворяется в воздухе красноречивым молчанием. — Ну, периодически, — наконец признаётся он. — А ты? — Периодически, — отвечаю таким же тоном. — Любишь геев? — Да, молодец, так держать. Отличный вопрос, почти такой же тупой, как и я. Взгляд — хитрый, пристальный, колючий. — Не то чтобы, — поджимает губы, задумывается на мгновение. — Я люблю мужчин. А ты? Тяжёлый груз недосказанности, так долго лежавший на сердце, грузно падает вниз, в область живота, и раскалывается на добрую сотню приятных и тёплых эмоций. Волнительный трепет овладевает всем телом, и пальцы непроизвольно подрагивают от победного ликования. — Да, — отрывисто, на одном вдохе. — Я тоже. — Я догадывался, — самодовольно улыбается он. — Ну, знаешь, тут несложно догадаться, я же читаю про мужские потрахушки. Он смеётся звонко, заразительно, прикрывая рот тыльной стороной ладони и не спуская с меня глаз. — В смысле, я догадывался ещё до этого. Но был не уверен. — Я тоже насчёт тебя догадывался. Ну чё, записываемся в «Битву экстрасенсов»? — Получился бы интересный дуэт. — И самый гейский сезон. Его шуточные слова про дуэт совсем не шуточно меня будоражат: да, это всего лишь безобидный юмор, но есть что-то очень приятное в том, что он представил нас парой, а не конкурентами. И пусть это совсем ничего не значит в масштабном плане, лично для меня говорит о многом. Я старательно записываю на плёнку памяти каждое слово, каждый взгляд, каждую посланную мне улыбку. Он столь очарователен в своей неподдельной искренности, что у меня перехватывает дыхание всякий раз, когда я смотрю на него. До сих пор не могу поверить, что это взаправду. Так долго ждать чуда и питать пустые надежды — а потом в одно мгновение осуществить мечту. И нужно, оказывается, совсем немного — пара спонтанных поступков и фраз, — чтобы из реальности шагнуть в сказку. К моему глубочайшему разочарованию, мы добираемся до его дома довольно скоро. Сердце до острой боли сжимается от невозможности остаться рядом с ним ещё хотя бы на вечность. Как я протяну день без его звучного голоса, весёлого смеха, тёплой улыбки, задорного взгляда? Когда ещё смогу поговорить с ним так доверчиво и спокойно? Станет ли он искать новой встречи со мной? Или счастье, по традиции скоротечное, сегодня закончится? Мы останавливаемся возле подъезда, отягощённые близостью расставания. Прощаемся — этот момент стоит мне невероятного душевного усилия. Но я остаюсь на месте, и он тоже не спешит уходить. Сжимает пальцами одной руки запястье другой, ползает взглядом по моему лицу. Порывается что-то сказать и никак не может решиться. Я терпеливо жду и улыбаюсь так тоскливо и грустно, как никогда раньше не улыбался. — Я… рад, что тебе понравилась книга, — наконец произносит он и встряхивает головой, разбрасывая по лбу и ушам непослушные кудри. — Просто… Это я её написал. Впервые в жизни чувствую, что значит выражение «мир перевернулся с ног на голову». Смотрю на него ошарашенно, прикусываю застрявший на кончике языка невнятный ответ. Удивление смешивается с восторгом и ядрёной смесью растекается по кровеносным сосудам. Теперь всё становится ясно: его испуг от моей первой реплики, непомерный интерес к этой теме при разговоре. Я и подумать не мог, что он окажется автором моей любимой книги, даже несмотря на многочисленные подсказки, которые при желании можно было собрать в единый пазл. Выходит, в поисках меди я чисто случайно обнаружил золото. Вечер этого дня проходит не так печально и горько, как мне представлялось: мы до поздней ночи общаемся в мессенджере, перескакивая с темы на тему, и в формате переписки открываемся друг другу намного охотнее. Выясняю, что он часто пьёт кофе, по ночам недосыпает из-за писательства, предпочитает читать триллеры и детективы, каждый месяц стабильно посещает театр, мечтает завести собаку, живёт с родителями, в универ поступил по их настоянию, но получает удовольствие от обучения. Я тоже рассказываю о себе: родители в разводе, живу с отцом, пару лет назад уговорил его взять из приюта пушистого пса по кличке Арчи, который приглянулся мне, когда я приезжал туда волонтёрить, в универ поступил по самой банальной причине — надо было куда-то идти, и желательно не в армейку, — в свободное время смотрю сериалы и не могу жить без регулярных набегов на кинотеатр. Он говорит, что будет здорово выбраться в кино вместе, а я сообщаю, что уже давно не посещал театры. Следующим утром я лечу в университет на крыльях нетерпения — никогда прежде у меня не возникало столь сильного желания поскорее оказаться в этом лабиринте облезлых стен. Мысли о скорой встрече то вызывают глупую улыбку, то бросают тень печали на лицо. Я не имею ни малейшего представления, чем в конце концов обернётся наше общение, и опасаюсь худшего. С высоты, на которую я уже успел забраться, будет очень долго и больно падать. Мы пересекаемся на общей лекции и садимся в укромное место возле стены на последнем ряду. Сегодня солнце светит особенно ярко, голос преподавателя звучит намного приятнее, чем обычно, и время течёт так плавно, неторопливо. — Ты рассказывал об этом родителям? — Не-а. Не думаю, что они поймут. Они постоянно давят темой семьи, говорят, вот, твой брат на втором курсе женился, а у тебя даже девушки нет. А ты своим родителям говорил? — Отцу признался в шестнадцать лет. Он сначала удивился, потом принял. Теперь постоянно меня подкалывает. Говорит, если буду мужиков водить, то только когда его не будет дома. — А мама знает? — Не. Решил ей не говорить. Она такая, довольно нервная. Переживать будет. Ну, мне норм. Батя принял, мне этого достаточно. Сказал, что в целом-то это неважно, кто мне нравится, главное, чтобы я был счастлив. В следующий раз мы встречаемся уже после занятий — я полтора часа околачиваюсь возле универа в ожидании, когда у него закончится пара. И снова всё повторяется: автобус, разговоры, прогулка до дома, вечер в телефоне. Отец замечает, что я беспрерывно стучу пальцами по клавиатуре и глупо улыбаюсь, и шуточно интересуется, кого это я так усердно атакую — загадочно усмехаюсь в ответ. Мы созваниваемся и около часа болтаем обо всём подряд. Он рассказывает о новых идеях, о книге, которую пишет в стол. Я слезливо прошу его поделиться текстом, он смеётся и говорит, что скинет мне пару глав, если я прочитаю другие его работы. Ночью открываю одно из произведений и не могу оторваться от книги до самого утра. Весь следующий день в универе я терроризирую его кучей вопросов и комплиментов, он смеётся и смотрит тепло и радостно, а вечером отправляет мне черновик своей новой книги — такой же чувственной, глубокой и искренней, как и всё его творчество — как и он сам. С каждым днём сдерживаться становится всё труднее. Эмоции переполняют и льют через край, важные слова застревают на выдохе, пальцы мелко дрожат от нарастающего желания трогать, изучать, прикасаться. Я чувствую, что скоро сойду с ума. Но первым с ума сходит он. Я даже не успеваю понять, как это происходит. В одно мгновение мы стоим рядом в свете и шуме университетского корпуса, а в следующее он увлекает меня в тёмное, сокрытое от посторонних глаз пространство под лестницей, прижимает к стене и впивается в губы. От его поцелуя всё внутри содрогается, подгибаются ноги и руки дрожат. Я глажу лицо, шею, ключицы, путаюсь в непокорных кудрях, чувствую, как сильно сжимаются на боках его пальцы, как его ладони медленно скользят по животу и груди, переползают на шею — тёплая кожа обжигает, вынуждает всё тело непроизвольно вздрогнуть. Ещё немного — и задохнусь, подавлюсь собственной нежностью и его неукротимой страстью. Но он не позволяет мне окончательно лишиться опоры под ногами — отстраняется, улыбается с хитринкой во взгляде, поправляет воротник моей рубашки. Я не сразу слышу нарастающий гул голосов — студенты спешат на лекцию, толпой приближаются к лестнице. Он предлагает мне немного подождать, чтобы не вызвать ни у кого вопросов, и уходит первым. Я глотаю ртом воздух, пытаюсь унять дрожь в коленках и расплываюсь в счастливой улыбке. Сейчас во всём мире не найдётся ничего прекраснее лёгкого послевкусия его губ и головокружительного осознания, что мои чувства оказались взаимны. Меньше чем за неделю я влюбляюсь в эти облезлые зелёные стены, в безлюдные коридоры и лестничные пролёты, в последние ряды лекционных залов — во всё, что дарит нам возможность незаметно прикасаться друг к другу и скрывает от чужих глаз наши голодные поцелуи. Некогда наскучивший университет становится местом, в которое хочется возвращаться снова и снова, ведь теперь меня ждёт там нечто большее, чем скучная, простая обыденность. В выходные мы посещаем театр и ходим в кино, по вечерам будней гуляем по городу и до поздней ночи разговариваем по телефону. Он приносит на лекции кофе, а я благородно покупаю ему в подарок триллер, на который он так жадно смотрел и не решался взять. Он переживает, что я простужусь, когда легко одеваюсь в прохладный день, и просит в следующий раз накинуть куртку, а я беспокоюсь, когда он заболевает и упрямо отказывается идти к врачу, и волочу его в поликлинику. Он не спит по ночам ради того, чтобы расписать фрагмент книги и порадовать меня новым отрывком, а я не сплю по ночам ради того, чтобы прочитать как можно больше глав и порадовать его своими впечатлениями. Однажды он говорит, что путь к сердцу писателя лежит через любовь к его творчеству, и я далеко не сразу понимаю, что в нашем случае это действительно так — и что в его словах скрывается признание в чувствах куда более глубоких, чем мы осмелились бы друг другу озвучить. Он выражает желание познакомиться с моим отцом, и я организую семейный ужин, на котором они довольно быстро находят общий язык. Арчи остаётся в полном восторге от гостя и весь вечер не даёт ему покоя, а гость остаётся в полном восторге от пса и смиренно принимает радостные облизывания. Отец говорит, что мы можем приходить к нам домой в любое время, и иронично поглядывает на меня — я закатываю глаза к потолку, хотя сомнений в том, что предвиденный им день совсем скоро наступит, уже не осталось. Учебный год неторопливо близится к концу, унося в прошлое долгие часы лекций, экзамены и зачёты, тайны пустых коридоров и лёгкую тяжесть чувств. Впереди ещё столько всего неизведанного — и не только в пределах обшарпанных стен. И как же, всё-таки, удивительно осознавать, что однажды выстраданное решение способно перевернуть всю жизнь. Изменить её до неузнаваемости — и довести до предела желание узнавать. Теперь остаётся лишь дойти до финальной точки. А финальная точка — рай.