Никогда еще

Никогда еще я, Господи, не желал так сильно, как сейчас, чтобы Ты и впрямь был. Чтобы, несмотря на мое богохульное неверие, ждал нас всех по ту сторону. Чтобы встретил меня, преклоняющего пред тобой колени, опустил на голову раба своего ладонь. Хочу увидеть, как исказится лицо Твое, когда я подниму на Тебя взгляд свой и, рассмеявшись, скажу, что так, Господи, облажаться мог только Ты. Я совсем перестал следить за новостями. Какой в этом смысл, если на одну глупую приходится три о чьей-то смерти. Твоя, признавайся, работа? Обо всем происходящем я узнавал стоя в очередях, сидя у задней двери трамвая, лежа на больничной койке. За последнее было особенно обидно, потому что почти месяц я не мог встать и уйти, даже когда очень уж хотелось. Сперва я умолял Ноя забрать меня отсюда, но он лишь хитро улыбался и спрашивал: – Слышал, что в мире творится? Затем переводил взгляд на разлегшихся на соседних кроватях стариков, которые, спрятав свои острые носы за книжками, делали вид, будто нас не слушают, и мягко, издеваясь, сам же отвечал: – Слышал, конечно. Что думаешь? Что я думаю, я рассказывал ему пока он, подхватив меня под бок, помогал мне дотащиться до сортира, расположенного в другом конце коридора. Среди моих скромных мнений на разный счет всегда была мысль о том, как было бы здорово, если бы все эти обтянутые кожей скелеты поубивали друг друга в разгаре любого из своих споров о политике, экономике или современной медицине. Еще больше я бы обрадовался, если бы они подавились одним из своих куда-катится-мир соображений. В яму он катится, любезные. В огромную, грязную и вонючую яму, которая намного больше тех, что копают вам ваши любимые внуки, которых достало навещать вас каждое первое и третье воскресенье каждого месяца. Ной неизменно смеялся надо мной, но, когда мы возвращались к палате, останавливался и извинялся. Я бы, мол, с удовольствием забрал тебя к себе, но знаешь ведь, я пока сам не могу там ночевать. О том, чтобы бросить меня одного в моей холодной квартире, речи тоже быть не могло. За тобой ведь, говорил Ной, досмотр нужен. Мало ли что. И никто из нас даже думать не смел о том, чтобы он пару недель пожил в этой холодной квартире со мной. Мы оба знали, что сейчас каждая его ночь начинается в баре, а заканчивается в самом дешевом отеле. Том, что возле кладбища. Он опускал глаза и снова подставлял плечо, и мы делали шаг в мое поганое гнездо, к моим каркающим соседям. Никогда еще я, Господи, не желал так сильно, как сейчас, чтобы Ты и впрямь был. Чтобы снизошло на меня озарение, чтобы почувствовал я, как поет душа и радуется сердце. Что там еще с блаженными происходит? Пока все, что я вижу, это то, как раздраженно мужчина впереди меня поглядывает на наручные часы и свою жену, как старательно крестится у исповедальни невысокая пожилая леди и как сонно передвигается у алтаря монашка. Священное таинство во всей его красе. Не знаю, что именно я здесь забыл. Несколько лет обходил местный костел стороной, а сегодня вот дернуло. Зов, что ли, Твой, Боже, услышал? Пока поднимался по гладким мраморным ступенькам, пытался понять: то ли это совесть в груди скребется, то ли моя грешная душа, всем своим существом протестующая этому внезапному святому порыву. В детстве я бывал здесь каждые выходные. Ну, так думала бабушка. На деле же, когда на улице было не слишком холодно, я садился напротив этого величественного, не спорю, здания и наблюдал за тем, как тянутся к нему люди, как стоят они спиной ко мне у входа и взывают к Тебе, милостивому, как расходятся спустя час и идут по своим расписанным по минутам делам. Льстит ли Тебе, что Ты тоже значишься в их важных ежедневниках? Сомневаюсь. Внутри с тех пор почти ничего не изменилось. Пол утеплили, стены выкрасили. Сделали Храм Божий уютной забегаловкой для заблудших. Для верующих. Для верных и праведных. Витражи, кстати, стоят все те же. Встречаюсь взглядом со стекляшками очей апостолов и улыбаюсь. Может мне кажется, конечно, но ставлю на то, что смотрят они на нас с укором. Их тоже, должно быть, бесят наши спрятанные под Библией мобильные, наши крикливые и равнодушные ко Всевышнему дети, наши переговоры и перешепоты. Меня вот бесят. Не хочу я знать, почему чья-то сестра не пригласила на свою свадьбу чью-то мать, почему слесарь содрал с вас больше, чем положено, почему пить вчера нужно было меньше. Я хочу послушать священника, который нараспев рассказывает о том, как в надежде на вечную жизнь все последовали за Сыном Твоим и как решили потом, что их ключ к спасению – Его смерть. Что бы сказал Иуда, увидь он нас сейчас всех здесь собравшихся? Какая-то женщина слева от меня дрожащим голосом запричитала, вымаливая грехи у Девы Марии. Я узнал ее. В прошлом году органы опеки забрали у нее сына, которого она то и дело поколачивала. Молись, милая, громче, связь нынче дрянная. Иуда. Иуда, Иуда, Иуда. Иуда бы, скорее всего, повесился еще раз. Никогда еще я, Господи, не желал так сильно, как сейчас, чтобы Ты и впрямь был. Чтобы не казалось, будто я единственный на всем белом свете обманутый дурак, которому вместе с верой забыли выдать что-то еще. Что-то важное, что-то, ради чего живут и перестают хрипеть на полу ночами, прося о помощи и помиловании, о протянутой руке и лекарстве если не от всех болезней, то хотя бы от этого выжирающего тебя изнутри чувства вины. Вины не перед кем-то. Перед собой. Здесь тебя простят и обнимут, здесь тебе скажут, что все мы не без греха, что нет того, кого Ты не принял бы в Свое Царство. А я никогда еще, Господи, не молил так отчаянно, как сейчас, чтобы Ты оказался справедливым Судьей, воздающим всем по их заслугам. Чтобы взглянул Ты на меня с презрением. Приговорил. Твоя вина. Твоя вина. Твоя величайшая, блядь, вина. Никогда еще я, Господи, не желал так сильно, как сейчас, чтобы Ты и впрямь был. Ладно я, но Ною-то это все за что. Такого атеиста, как он, еще поискать нужно, а он здесь. Замечает меня в этом залитом приглушенным светом зале, подходит, встает рядом на колени и тихо вздыхает. Он, в отличие от меня, и правда тут каждые выходные. Ходит только на вечерние службы, а после них сразу на кладбище и в отель. И никаких тогда баров. Боковым зрением вижу, как он достает четки своей жены и сжимает их так сильно, как когда-то ее руку, пока она умирала у них в гостиной. Он в Тебя не верит, а вот она всю свою недолгую жизнь служила и верой, и правдой. Но даже этого ничтожного времени ей хватило на то, чтобы сделать из Ноя того, кто не понаслышке узнал, что такое счастье. Тихое, но до того крепкое, что ничем, казалось, не разорвешь. А потом пришла Смерть. Я знаю Ноя с детства, и все эти годы он был единственным моим другом. Я, видно, тоже был у него один, потому как все эти годы именно я выслушивал его громко-пьяные возмущения на тему того, что имени лучше родители ему выбрать не могли. Это же надо было. Ной. Как же так. «Меня, может, и воротит поэтому от их христианства? Может, обратная психология какая-нибудь срабатывает, и я принципиально с этим дел иметь не желаю?» Я слушал его бредни, кивал, а сам думал, что и меня воротит. Вот только я не Ной. А Ной, после того, как женился, и о Тебе кричать перестал, и с именем своим смирился. Верить он в Тебя так и не начал, уж прости его, но молитвы об успокоении ее души читать приходил. И странное самое не в этом даже. Удивляет меня то, что сама она в костел никогда почти не ходила. По праздникам только. Говорила, что фальшивое там все: иконы, просьбы, люди. И видишь, Господи, как интересно получается: она не желала переступать без надобности порога Твоего дома, а он опускался перед Тобой на колени, но не за себя, а за свое недолгое счастье, которое Ты у него забрал. И почему-то кажется мне, что в них двоих веры было больше, чем во всех здесь нас вместе взятых. Потому что мы пустые. Потому что мы фальшивые. – Молишься? – поворачивается ко мне лицом. – Извиняешься перед Богом? – улыбается. – Я думал, ты в него не веришь. – Не верю, – отвечаю. Смотрю, как он перебирает бусины четок, и драть внутри начинает. За него, за себя, за Тебя. Неправильно это. Никто больше не верит. Никто больше не извиняется. – За это, наверное, прощения и прошу.