Любовь не бывает прошлой...

Мы играли в безразличие. В нелюбовь. Изображали чужих людей. Но играли как-то неумело. То и дело прокалывались на мелочах: вздрагивали от случайных прикосновений, краснели от пересечения взглядов и тяжело вздыхали друг другу вслед. А еще мы старались не оставаться тет-а-тет. Слишком хорошо понимали, что наедине сорвемся точно, не выдержим, сдадимся и почему-то очень этого боялись. Странно, да? В общем, мы оказались никудышными актерами. Но нам казалось, что надо лишь немного потерпеть и все эти мучения кончатся. Вместе с нашей любовью. Ведь говорят, что все имеет свойство кончаться, верно? Я убеждена, бесполезно пытаться спасти утонувший корабль, реанимировать мертвых, разжечь истлевшие угли и вновь начать отношения, убранные в дальний ящик с пометкой «прошлое». Но вопреки ожиданиям с каждым днем становилось лишь хуже. Ядом расставания мы травились медленно, по капле. Обстановка накалилась слишком сильно. До предела почти. Нельзя дать рухнуть холоднокровной невозмутимости. Сдаться нельзя. Мы просто не имеем права вновь затевать то, от чего тщательно избавлялись так долго. А ведь избавляться совсем не хотелось. Я столько привыкала к одиночеству… А теперь одно импульсивное движение может разрушить ту, как оказалось, ужасно хрупкую конструкцию самообладания, на построение которой ушло немало времени. — Я пойду покурю. — сообщаю и быстрым шагом удаляюсь из ординаторской, стараясь не смотреть в твою сторону. Чем дальше от тебя, тем, как мне казалось, меньше боли. Но легче почему-то не становится. Да и идея прятаться на улице уже не кажется такой хорошей. Морозно тут. Меня знобит. Правда, не от холода. — Хорош травиться, тебя ждут в операционной. — голос Нины безапелляционно возвращает реальность. Мой предлог отсутствовать в здании больницы рухнул. Надо идти обратно. — Черт… — услышав, как ты ругаешься, я разворачиваюсь посмотреть, что случилось. Ты уронил кружку. Разбил вдребезги. Темная кофейная клякса медленно растекается по полу. А мы сидим и смотрим на это незамысловатое пятно в абсолютной тишине. Я подняла глаза на тебя. Наши взгляды встретились. — Может, можно все исправить? — мы оба прекрасно знаем, что речь идет не о разбитой чашке. — Может и можно. Но нам на это не хватит и вечности. Я сглатываю подступивший к горлу ком. Слишком горькая правда. Дома тихо и пусто. Телевизор вещает без перерыва — чтобы с ума от безмолвия не сойти. Я вяло протираю пыль со стола. Занятие это крайне бессмысленное, поскольку делаю я это уже полчаса, но время убивает неплохо. Иллюзия какого-то движения, попытка хоть чем-то занять себя, сидеть в бездействии уже нет сил. Банка кофе в кухонном шкафчике жутко мозолит глаза — я такой не пью, а вот ты обожаешь. И смотреть я на него не могу, и выбросить рука не поднимается. Да черт возьми, все вокруг так или иначе напоминает о тебе. Да как же тебя не хватает-то, Господи! Со злостью швыряю тряпку в сторону и, закрыв лицо руками, сажусь на пол. И, опершись о ножку стола начинаю рыдать. Беззвучно и истерически. Давясь слезами и сгорая от нехватки тебя. Мы с тобой гордые, не можем позволить себе такой роскоши, как рискнуть стать счастливыми. Нельзя войти в одну реку дважды. Даже, если очень хочется. Прошлое — значит прошло, и все тут. Ты улыбаешься и обнимаешь за талию совсем не меня, а я жду когда совсем не ты заберешь меня с работы. Это правильно, наверное. Я напрочь перечеркнула все, что было раньше. Чувства, они возврату не подлежат. Но ты не из тех, кто сдается без боя. Ты вообще не умеешь сдаваться. А я чувствую, как тонкой змейкой бежит по моему самообладанию, смешанному с ослиной упрямостью, первая трещинка. А я ж не выдержу, сдамся тебе на милость. А черт его знает, может, что-то у нас еще и получится. Ты только не сдавайся, ладно?