Канат

Мирон курит, сидя на подоконнике, давится едким дымом, но упорно продолжает это гиблое дело. Мирон вообще поразительно быстро учится плохим вещам: курить, заглатывать цветные таблетки, выпивать, больше не морщась, Слава мог бы собой гордиться, но ему противно. От самого себя и от того, что он не останавливается, упорно тянет Фёдорова за собой в трясину. Любовь так не работает. Она должна делать всех чище, ближе к лику блаженных, но у них выходит какая-то хуйня на палочке. Что-то ближе к Сиду Вишесу и Нэнси, только вот он нихуя не Сид, а лысый и с его подачи оббитый татухами, как попало, Мирон, уж никак не тянет на Нэнси. Да и Слава надеется, что у их истории не будет финала, где он, обдолбавшись каких-либо веществ, пырнёт Мирона ножом, аж до летального исхода. Представить Мирона мёртвым не трудно: красиво лежащего на кафеле ванной, всего в крови, и с невозможными глазами, посмертно заволоченными бледной плёнкой, смотрящими вникуда. И к горлу подступают слёзы, потому что он не хочет терять Мирона. Даже если лезвием придётся вспарывать свои запястья, Мирона он сбережёт. Он подходит к последнему и обнимает за плечи, утыкаясь холодным носом в шею. Мирон забавно вздрагивает, но тут же расслабляется, тушит сигарету и прикрывает глаза, довольно улыбаясь. Я люблю тебя. Слава не говорит, потому что совсем по-пидорски как-то, но слова порой и не нужны. Он гладит Фёдорова по спине, где с его подачи поверх старых шрамов красуется огромная татуировка, тянущаяся аж до поясницы. Ему нравится проводить кончиками пальцев по контурам, и вызывать тысячу мурашек у Мирона. Нравится спускаться вереницей невесомых поцелуев от острых лопаток до поясницы, и вслушиваться в стоны. Славе в Мироне всё нравится. А Мирон любит его таким, какой он есть, со всеми недостатками и вредными привычками. – Знаешь, мне часто снится один и тот же сон. Мирон весь подбирается и смотрит на него своими огромными глазищами, словно уже знает, о чём Слава хочет ему поведать. – Мне снова двенадцать, и мой отец больше не вернётся к нам с мамой. Я стою на мосту и вглядываюсь в водную гладь, а на душе так тошно, словно кошки нагадили, и кто-то словно шепчет «прыгай». И я перелезаю через перила, о маме, идиот, даже не думаю, и я уже готов прыгнуть, когда кто-то дёргает меня назад. Я оборачиваюсь, и вижу фигуру, окружённую светом, и глаза ... такие яркие, с пушистыми ресницами. Знаешь, я никому о том случае не рассказывал, даже Ваньке. Но я рад, что не выпилился, и встретил тебя. Мирон улыбается и целует его в краешек губ. И внутри расползается тепло, словно от употребления горячительных напитков. Слава обнимает его и прижимает к себе, как самый ценный приз. Мне жаль, что я не спас тебя, и ты упал следом. ... Так и остаётся невысказанным, и Слава лишь рассеянно водит рукой по старым шрамам на спине Мирона.