ownership

— Привет, еврей. Кайл закатывает глаза и отодвигается ровно настолько, насколько это возможно, чтобы продолжать сидеть за своим столом. В этой аудитории парты длинные и рассчитаны, по меньшей мере, на троих, но всегда получается так, что Картман занимает два оставшихся места. «Стэн, пожалуйста. Бебе. Кто-нибудь скажите, что хотите сесть со мной. Кенни?» Друзья безучастны к неслышным мольбам, снова и снова, изо дня в день. Кайлу кажется, что они просто боятся похищать свободное место рядом с Кайлом, потому что по умолчанию оно не свободно. Кайл знает, что теоретически может сам занять любое другое место или прийти позже. Ему не позволяет сделать это привычка приходить первым и — немного — ощущение, что это не только не поможет, но и навредит. Ведь Картман и принятие реальности — несовместимые понятия. Не обнаружив рядом с Кайлом свободного места, Картман, скорее всего, сделает всё возможное, чтобы сорвать пару в качестве мести, или попытается избавиться от соседей по парте Брофловски. Очевидно, это намного хуже чем спокойное соседство жиртреста и редкие тычки ручкой между рёбер. Если бы Кайл мог привыкнуть к этому — к тому, что Картман почти постоянно рядом физически — его жизнь вполне считалась бы хорошей. Любящие родители, младший брат, ссоры с которым остались в далёком прошлом, мечты и амбиции, требующие саморазвития — что ещё нужно для счастья? Пожалуй, отстутствие Эрика Теодора Картмана в поле зрения. — Ну чё как? — небрежно интересуется Картман, вытягивая под партой толстые ноги в новых кожаных кроссовках известного бренда. Картман всегда носит только дорогую одежду и всегда приобретает последнюю модель айфона, которую непременно разобьет спустя пару месяцев. Умышленно или нет — в порыве праведного гнева — вопрос спорный, но Кайл уверен, что даже над своими вещами Картман издевается ему назло. Кайл привык беречь всё, что попадает ему в руки, и совершенно неважно, насколько это дорогое приобретение. Кайл носит одни и те же ботинки пятый год подряд и каждый вечер тщательно приводит их в порядок. У тетрадей Кайла потрёпанный вид, потому что он меняет только блоки внутри — экономии ради и чтобы не привыкать к новому цвету или текстуре обложки. Кайл вообще сложно привыкает к чему-либо. К постоянному присутствию Картмана в своём личном пространстве привыкнуть невозможно, но Кайл отчаянно старается. Он натягивает воротник водолазки до самого носа и прячет руки в подмышки от холода, пока Картман ухмыляется рядом в своей новой тёплой толстовке с логотипом GUCCI на груди. Отвечать на его вопрос Кайл не собирается, но игнорировать то, что творит Картман, он не может физически: Картман достаёт толстый маркер из рюкзака и начинает разрисовывать невнятными каракулями белоснежные рукава своей кофты. Кайл скрипит зубами от ужаса и округляет глаза: — Что ты творишь? Картман даже высовывает кончик языка, громко чавкая жвачкой, и увлечённо водит маркером по ткани: — Это творчество. Жидам не понять искусства. — Ты просто портишь новую вещь. Кайл закрывает глаза на секунду и затем убеждает себя заняться конспектом, потому что лектор распинается уже две минуты. Шмотки Картмана не имеют к нему отношения, нельзя считать чужие деньги, плевать же вообще, — увещевания должны помогать, но не слишком хорошо делают это. — А я вообще люблю всё портить. — Это точно. Кайл отворачивается и половину пары изучает взглядом трещинки на зелёной стене. Вернее, ему кажется, что прошло много времени, когда он смотрит на экран телефона, но оказывается, что он потратил всего четыре минуты на эту стену. — Чё как, я спросил, вроде, — снова напоминает о себе Картман, пихая своим круглым локтём в бок и недовольно хмуря густые брови. Поэтому игнорировать его едва ли получается: есть шанс, что ситуация ухудшится. Кайл боится, что своим маркером Картман нарисует и на его водолазке чёрную грязищу, поэтому пожимает плечами, стараясь сосредоточится на монотонном голосе лектора. — Всё хорошо. За исключением тебя, хочет сказать Кайл, но, конечно, не говорит. Он находит глазами Стэна и поджимает выразительно губы. Стэн понимающе вздыхает и сразу отворачивается, чтобы Картман не заметил. Кайл иногда думает, что Стэн — тот ещё трус, но после — оправдывает его в своей голове. — Почему вчера не брал трубку? Я четыре раза звонил. — Потому что не хотел тебя слышать. Картман раздражённо хмыкает, сминает свой листок с одной единственной строчкой, написанной за всю пару: «Юриспруденция в древнем Риме...» Ему плевать на юриспруденцию в древнем Риме и вообще плевать. Он сдаёт зачёты и экзамены не потому что хочет, а потому что может и потому что должен, чтобы продолжать учиться на юрфаке вместе с Кайлом. Когда это всё началось — сказать сложно. Картману кажется, что лет в пять. Желание докучать Кайлу как будто было в нём всегда. Присутствовать в его жизни, вызывая ненависть, преследовать и навязывать своё общество. Эрик знает, что получает удовольствие, сравнимое разве что с оргазмом, когда видит в очередной раз недовольство на лице еврея. «Я не могу испортить жизнь всем евреям, но одному — очень даже». И всё-таки что-то идёт не так. Картман не знает, что именно, но с каждым днём всё сложнее заниматься этим. Всё сложнее слышать «нет», «не хочу» и «отстань, пожалуйста». Так было всегда, но Эрик предполагал, что в итоге Брофловски сломается, сдастся на милость победителя, но... Брофловски ни черта не собирался сдаваться. Кажется, он решил идти до конца. Картман знает, что не отступит в любом случае. — Сходим сегодня в парк? — Нет. — В Макдональдс? — Нет. — Может, в кино? Там сейчас... — Нет. Кайл знает, что должен оставаться сильным. Это скоро закончится. Очень скоро. Ему уже очень хочется уведомить Картмана, но он почему-то медлит до перерыва, где делает два глотка из термоса и как ни в чём не бывало говорит Стэну: — Представляешь, они нашли уже дом. Я видел фотки, мне нравится! Стэн угрюмо вздыхает и нудно тянет: — Значит, точно уедешь, да? И больше не вернёшься сюда, да? Картман вклинивается между ними нелепо и торопливо, перехватывая взгляд еврея, врёт — не врёт? — И куда это ты собрался, а?! Внутри у него всё клокочет, всё бурлит и с шипением обжигает лёгкие и гортань раскалённой желчью с привкусом отчаяния. Кайл с улыбкой поднимает голову: — А я не говорил? Мы переезжаем. — Куда?! В голове Эрика уже сотни схем и планов, как переехать следом. Это всё кажется сложным, но выполнимым. Собственно, ничего особенного, очередное испытание его на прочность. — Не скажу. — Кайлу хочется кричать от счастья, прыгать даже, потому что вот оно — превосходство в поединке, вот он — потерянный Картман. Прощай, бессонница и бесконечный бубнёж, и тяжелое дыхание рядом, и запах Картмановского одеколона. — Как?! — Да вот так. Идём, Стэн. Картман провожает взглядом друзей и опускается на скамейку, хватаясь за голову. Можно выпытать у Стэна, если он знает, можно узнать у четы Брофловски, можно поинтересоваться у матери — наверняка она болтала по телефону с Шейлой?! В крайнем случае можно взломать домашнюю сеть Брофловски и посмотреть их историю браузера, но это будет самым сложным вариантом, грозящим тюрьмой. Первым делом он пишет сообщение маме, в котором требует немедленно узнать, куда уматывают евреи. Затем Эрик покупает себе шоколадный батончик из-за обрушившегося на него стресса и нервно пожирает на паре, мрачно наблюдая за точкой указки на доске. Кайл тихо сидит рядом, как и всегда, впрочем, и крутит ручку между пальцев так, словно ничего не происходит. На самом деле, происходит. Брофловски прокручивает диалог с Эриком в голове и размышляет, насколько правильно он поступил. Можно было ведь спокойно собраться и приготовиться к переезду, а потом уже сообщить или вовсе не сообщать. Просто исчезнуть. Теперь, очевидно, Картман желает извести его семью и друзей, выясняя, куда же переедет Кайл. Да, это было опрометчиво, признается себе Кайл. — Почему переезжаете? Еврей оторопело вздрагивает и моргает. Он думал, что хоть одна пара пройдет в тишине. — Потому что отца пригласили. Потому что мама хочет ближе к родственникам. Потому что Айк пойдет на спецкурсы именно там. Потому что я устал от... Южного парка. Картман поворачивает голову в его сторону и насмешливо переспрашивает: — От Южного парка? — Да, — говорит Кайл, и оба понимают, что он хочет сказать. Картман достаёт из кармана гвоздь и методично царапает им защитное стекло своего айфона. Кайл закрывает глаза и уши. — Ты же понимаешь, что твоя... проблема... переедет с тобой, жид? — Моя проблема? — У Кайла сжимается живот от волнения, потому что он не уверен, что Картман говорит о самом себе, но после гулкого насмешливого «ага» в самое ухо, сердце у Кайла ухает вниз. — Нет... Нет... — Он мотает головой и неслышно шевелит губами. Это значит, что Картман любой ценой узнает его будущий адрес. Это значит, что Кайл никогда не будет в порядке. Картман улыбается: — Этого можно избежать, еврей. Кайлу кажется, что в этот момент сам Моисей протягивает ему свою руку. — Как избежать? Не то чтобы Кайл не имел предположений, чего примерно можно ожидать от Картмана в таком случае. Услуги, которые требовал жиртрест, всегда были запредельно омерзительными. В этот раз ещё ничего, повезло, думает Кайл, когда Эрик сладостно шепчет ему на ухо «поцелуй». — Ладно, — говорит Кайл, потому что, ей-богу, никто не заслуживает издевательств от Картмана, тем более его семья, которой явно не поздоровится, если Картман всерьёз возьмётся за них. — Но мне нужны доказательства. — Уж не знаю, какие можно предоставить доказательства, еврей. Кайл не знает тоже. Как можно уверить кого-то, что не станешь преследовать его? Доказательств просто не может быть. Разве что торжественное обещание или расписка, которые в случае с Картманом ничего не стоят. — Ладно, — повторяет Кайл, — я поверю тебе, но если ты нарушишь своё слово, то обещаю превратить твою жизнь в ад, жиртрест! Кайл произносит это так яростно, так откровенно, что Картман не может усомниться в этом. Вероятно, у евреев тоже есть лимит терпения, удивительно. Что ж, с грядущим адом ещё предстоит справляться потом, а сейчас Картман только кивает и выбрасывает очередной айфон в урну в углу аудитории. Кайл ждёт его возле лестницы на чердак, который, конечно, закрыт, но это не мешает курящим подниматься на площадку и дымить в маленькое окошко. Площадка ещё пуста, потому что их курс отпустили раньше на десять минут, и Кайл нетерпеливо кивает: — Давай скорее. Скорее не получается, потому что Картман поднимается нарочито медленно и ещё медленнее расстёгивает свою куртку зачем-то. Кайл вспоминает всех красивых девушек и парней, которых знает, чтобы поцелуй вышел не таким отвратительным, но перед лицом почему-то настырно маячит физиономия жирного ублюдка, и Кайл тяжело вздыхает и сжимает кулаки. — Целуй уже, жиртрест. И Картман целует. Целует так, что Кайл теряет дыхание в огромных мягких губах Эрика. Сам Эрик действует на удивление уверенно для того, кто целуется впервые, и Кайл даже умудряется подумать, с кем Картман мог когда-либо целоваться? Впрочем, больше думать о чём-то не получается, получается только обхватить жилистую шею Картмана и позволить ему прижать себя к горячему большому телу. От Картмана пахнет шоколадом и жвачкой, и он фактически поглощает Кайла, затягивает глубже в себя и не выпускает его — разгорячённого, загнанного, дьявольски растрёпанного и потерянного — несколько минут, пока сердце не начинает колотиться из ряда вон сильно и опасно. Кайл с трудом переводит дыхание и слышит сбитое «мой ангел» совсем рядом. Он ретируется поспешно и смущённо, не давая себе времени оправиться. Уезжают Брофловски ночью — на двух загруженных до верха машинах и Кайл провожает взглядом каждый дом, меланхолично переключая песни в своём плеере. Южный парк остаётся сзади, в прошлом, со всеми его жителями и проблемами. Кайл не сомневается, что спокойно вольётся в новый коллектив в своём будущем колледже, куда он заблаговременно подал документы и куда его, конечно же, приняли без каких-либо вопросов. «Удачи, чувак. Надеюсь, видеть тебя в скайпе и на каникулах!» — пишет Стэн в сообщении, и Кайл задумчиво кивает сам себе. «Брофловски, чтоб ты сдох в муках, мерзкий жид. Я ненавижу тебя» — пишет Картман, и Кайл удовлетворённо улыбается. А потом, спустя месяц на новом месте, находит в своём рюкзаке помятую записку «Повторим поцелуй, жидёнок?» и сжимает зубы от злости. А сердце внутри пропускает предательский удар облегчения.