Пронзая тьму

Нестерпимо, ослепительно ярок свет Солнца — гордого, обжигающе-горячего, опаляющего своими всеничтожащими лучами все и вся. Глубокие жжёные раны покрывают тело всякого, осмелившегося усомниться в его величии. Гнев и ненависть обрушиваются на большие города, маленькие, укромные селения у подножий поросших лесом гор, на жизни людей. Свет этого солнца — порождение глубокой, беспросветной черноты. Каждый его восход — во тьме. Каждый луч — сумеречный кинжал, оставляющий шрамы на всем, чего он касается. Мир под этим искаженным, не имеющим права носить названия небесного светила солнцем — мрачная преисподняя, наполненная кровью и стенаниями. Ласкающе нежен и мягок иной свет, пробивающийся через бесчинства первого. Его не увидеть глазами, и лишь чистая душа с чутким сердцем способна разглядеть его. В нем видны торжествующая надежда, святая, неколебимая вера в лучшее и мощнейшая созидательная сила, способная творить чудо за чудом, избавляя мир от любой напасти. Этот свет — свет истинной любви. Его не скрыть, не остановить, не поймать, его не закроешь ладонью или тканью, не погасишь. Он светит всегда. Лучисто, ласково. Светит, даже когда кажется, что кроме треклятого Солнца нет вовсе никакого света в мире. Он пылает в душе всегда хладнокровного Ван Цзи, когда тот берет в руки необычный амулет и осознает, что человек, изменивший его — совершенно невозможно, неправильно, но так ловко — жив. Он воспламеняет сердце второго молодого господина Лань, когда к стенам союзного города приближаются те, кто пытался жестоко расправиться с его возлюбленным. Он не гаснет даже когда окровавленные пальцы в последний раз касаются оборванных струн гуциня, извлекая такие опасные для зазнавшегося Солнца звуки. Ван Цзи припадает коленом к обожжённой, пропитанной кровью товарищей земле и крепко сжимает зубы, терпеливо снося боль — как физическую, так и душевную. Безмолвный гуцинь сиротливо лежит недалеко от своего хозяина. Слова Вэнь Чжао болезненно вибрируют в висках, от них мрачный мир, окутанный пламенем пожара, плывет перед глазами. Вэй Ин брошен на горе Луань Цзань, в самом центре неукротимой, всепоглощающей темной энергии. Вэй Ин оставался там все последнее время. Спастись не удавалось еще никому, кто попадал туда. Надежды почти нет. Ван Цзи прикладывает колоссальные усилия воли, чтобы не тратить попусту последние силы. Почти. Нет. Возможно ли это? Определенно невозможно. Надежда есть всегда. Она жива, пока существуют чувства, испытываемые к объекту надежды. Она жива, пока теплые, легкие, словно утренний туман над водой озер в Гу Су воспоминания о былом счастье посещают трепещущее под ребрами сердце. Она жива и по сей день. Она не даст обессилевшему, раненому Хань Гуан Цзюню потерять себя в безумии этой кровопролитной войны. Над войсками Ци Шаня раздается пронзительная трель флейты. Пламя, охватившее поселение, вспыхивает изумрудным цветом. Над горизонтом взмывает ввысь туча воронов. Тела погибших адептов ордена Ци Шань Вэнь медленно поднимаются с грязной, сырой от крови земли. А на полуразрушенной, горящей пагоде, видна фигура в черных одеждах с флейтой в руках — смертоносной для Солнца, безрассудно решившего коснуться палящими лучами того, что ему не принадлежит. И Лань Ван Цзи понимает, что все, что произнес Вэнь Чжао не имеет ни малейшего смысла. Что его жизнь, едва не потерявшая всякую радость и малейший смысл, обрела их заново и сторицей. Что духовные силы словно наполняют его вновь, не требуя длительных тренировок и часов медитаций. Вэй Ин жив. Вэй Ин спешит помочь союзу орденов. Вэй Ин готов мстить за сожжённую дотла пристань Лотоса, за уничтоженных, втоптанных в грязь родных ему людей… За непоколебимого Лань Ван Цзи. И свет, торжествующе яркий, правильный свет, невидимый проклятому Солнцу, воцаряется с триумфом над мрачным полем битвы.