Я умер в двадцать шесть

За окном кибитки меняется многогранный пейзаж моей родной страны. День за днём пейзажи меняются, но везде матушка Россия. Я ещё молод. Всего двадцать шесть лет. В двадцать шесть Пушкин написал Бориса Годунова. А через одиннадцать лет умер... А что если мне тоже осталось всего одиннадцать лет... Это довольно много для молодого человека, как я.  Лишь на пару лет меньше половины всей моей жизни. Возможно мне осталось даже меньше. Какой будет мой последний стих? Может последнее, что я напишу, будет какая-нибудь серьёзная книга. Надеюсь, что это не будет глупый стишок, написанный под впечатлением.  Хотя и такое произведение может стать великим. Мне всего двадцать шесть, но я уже известен по стране. Я хотел бы полностью посвятить себя литературе. Написать нечто великое, что будет храниться веками и всегда будет актуально. Быть может, я уже это сделал, а может уже скоро это произойдёт. Но сейчас, я вынужден ехать на Кавказ со своим двоюродным дядей Столыпиным. Он хороший человек, но совершенно не имеет чувства юмора. Мы провели в поездке около месяца. По дороге навестили нескольких моих друзей. И вот мы прибыли в Георгиевск. Я не хотел задерживаться в этом поселении. Не то, чтоб оно мне не нравилось, просто мы находились всего в 40 верстах от Пятигорска, где проживает пару моих хороших друзей. Мой добрый, но настойчивый друг Столыпин настаивал на своём, что поездка и так затянулась из-за моих визитов к приятелями, а тут ещё и Пятигорск. Но как я мог не навестить своего старого друга Николая? Вместе с ним мы когда-то служили и я всегда рад его компании. Я уверен, что и он будет рад мне, даже если будет опять обижаться на мои шутки. Это же всего лишь невинные шутки. Ответственность принять решение легла на первую попавшуюся монетку, которая до того момента отдыхала у меня в кармане. Это не была какая-нибудь счастливая монетка. Просто монета, которая должна была упасть орлом к земле. Да, я очень хотел поехать в Пятигорск и видимо Бог услышал мои молитвы. На следующий день мы уже находились в городе. Ранее я бывал тут пару раз проездом, но не смог изучить город и всё здесь мне было будто незнакомо. Кроме нескольких местных приятелей, включая друга, о котором я уже говорил, Мартынова. Мы прибыли 13 мая. В тот же день я встретился с этим "гордецом с кинжалом". Он действительно был очень горд, а на поясе у него всегда висел кинжал, которым он выделялся на фоне других жителей этого места. Он был не отсюда и показывал это всем своим видом. Не знаю, почему он остался здесь, в столь далёком его сердцу городе. Да, Коля часто обижался на данное ему прозвище, но всегда прощал мне остроты. Ведь это простые шутки. Сам не понимаю как, но я умудрился заболеть. Это не была простая простуда. Я пролежал в кровати почти два месяца. Два тяжких месяца мученической лихорадки. Когда болеешь чем-то, часто думаешь, что будет, когда ты выздоровишь? И выздоровлю ли я вообще? Что если я полтора месяца поотдыхал в кровати, а на следующее утро я умру от горячки? Но это всё лишь глупые предположения. Я слишком крепок, чтоб меня сразила какая-то лихорадка! Пуля не сломила — и жар не сломит! Я бывал один раз на дуэли. Мутная история... Ладно, возможно не особо мутная, но достаточно долгая, чтоб тратить время на неё. Но суть в том, что соперник целился мне прямо в сердце, я промедлил. И что? Я всё ещё жив, вот что. Нет, не тогда была судьба мне умереть, и знаю, что сейчас — тоже не судьба. Мартынов навещал больного меня несколько раз. Было видно, что он беспокоится. Я отшучивался, что если и умру, то хотя бы молодым, как Пушкин. Хотя он был гораздо более зрелым на момент своей смерти. Но ведь его сразила не лихорадка, а пуля. Какая-то лихорадка не могла одолеть такого великого поэта. И меня не одолеет. Меня часто сравнивали с Пушкиным, но я знаю, что ещё далёк до его высот. Возможно я чем-то его напоминаю, но я не хочу быть тенью, жалким подобием великого поэта. Я не хочу чтоб меня запомнили так. И я этого не допущу. Однажды я буду готов умереть. И тогда я буду полностью уверен, что свершил всё, что в моих силах, что меня запомнят, как великого творца и с чистой душой лягу в могилу. Я выздоровел. Я знал, что выздоровлю и для меня это не было удивлением. Столыпин тут же начал настаивать на отбытии из города. Я был с ним согласен и в тот же день предъявил подорожную к выезду в Пятигорское комендантское управление. На следующий день я решил провести вечер в доме генерала Верзилина. Через пару дней я должен отъезжать и хочется пообщаться с людьми, не лёжа в кровати с температурой при этом. У генерала Верзилина какой-то приём. Гостей много. Я так до конца и не понял, почему мы все здесь собрались. Рядом со мной сидела прекрасная дама. Кажется её зовут Эмилия. Дочь хозяйки. В паре метров от меня находится мой друг Мартынов. Он тоже болтает с милой леди. Из другого конца комнаты доносятся бодрящие звуки фортепиано. Все разговаривают о том, о сём и тем самым создаётся бесконечный монотонный шум голосов. Я тоже принимаю в нем участие. Указав в сторону Николая я решил сострить, сказав своей собеседнице, чтоб она была поостороженее при общении с этим страшным горцем. Именно на момент моей шутки фортепиано замолчало и большинство гостей услышали мою шутку. Она им понравилась и они весело рассмеялись. Но не Мартынов. Я уже упоминал, что он был весьма горд и самолюбив. И он посмотрел на меня самым ненавистным взглядом из всех что могло быть. Клянусь, если б он не был в душе джентльмен, он убил бы меня на месте. Я уже часто так шутил, но ещё никогда над моими шутками о Коле не доводилось смеяться такому количеству людей. Но я отнёсся к этому с юмором. Это же простая шутка, которая смогла насмешить целую комнату дам и господ. Значит, шутка была хорошая, и на неё не стоит обижаться. Мартынов подошёл ко мне поближе и грубыми повышенными тонами заявил, что больше не намерен терпеть мои издевки, хоть и терпел их долго. Я лишь усмехнулся. Такое бывает. Завтра мы помиримся и станем добрыми друзьями, какими всегда были. Я знаю. Как будто бы он первый раз обижается. Но когда большинство гостей уже покинули хозяйский дом, Николай сорвался на меня. Он разговаривал на повышенных тонах, кричал на меня, обвинял в том что я глуп и бестактен и убеждал, что ему надоело всё это. Я кричал на него в ответ. Парировал каждое его слово. Но в итоге он ещё больше взбесился. По его пылающим глазам было отчётливо видно, что он действительно жаждет меня убить. Он вызвал меня на дуэль. Такого поворота я не ожидал, но тут же принял вызов. Я знаю, это всего лишь формальность. Небольшая вражда, которая закончится перемирием. Я уже стрелялся один раз. Тот француз промахнулся, а я даже не целился в его сторону. Что уж говорить о друге, с которым я когда-то служил в полку. С которым я всегда был рад пошутить. Ну и над которым тоже. Я знаю, эта дуэль закончится, прежде чем кто-то из нас возьмёт в руки оружие. Дуэль была назначена на 15 июля. Недалеко от Пятигорска. У Перкальской скалы. Перед дуэлью принято писать прощальные письма. Никто не знает, вернётся он или нет. Но я знаю. Я знаю, что вернусь с этой дуэли. Я не написал ни строчки. Мы встретились у подножия горы Машук. Красивое место. Небо над нашими головами темно серое. Вот-вот начнётся дождь. Воздух этого места приятный на вдохе и мягкий на выдохе. Кругом зелень, которая кажется слишком мрачной, без покрывающих её листья солнечных лучей. Сейчас около шести вечера. Возможно если б не тучи, мы бы ещё увидели отголоски последних солнечных лучей, прежде чем наступят сумерки. Это место, которое я бы с удовольствием навестил бы ещё раз. Возможно, я даже так и сделаю. Буду прогуливаться с прекрасной дамой по этой тропе и скажу: "А здесь я стрелялся с Николаем Соломоновичем. Забавный вышел случай. Я даже не успел выстрелить, в воздух, как всё закончилось. Мартынов выстрелил в воздух первым" Мы оба подошли к нашим секундантам. Взяли оружие. Я улыбнулся Николаю. Тот презрительно посмотрел в ответ. Мы встали спина к спине. Я почувствовал первую каплю начинающегося дождя у себя на шеке. Она была холодная. Словно маленькая змея упала с неба и поползла вниз по моей щеке. Я сделал шаг. Второй. Третий. Всего пятнадцать шагов. Пятнадцать шагов, до момента выстрела. Меня не пугает тот факт, что Мартынов меткий стрелок. Я тоже не плох в этом деле. Но убивать или ранить его я не собираюсь. Я знаю, что и он не собирается меня убивать. Да, он серьёзен и настойчив, но я как никак знаю его уже давно и понимаю, что он не станет убивать своего друга. Да, вызвать меня на дуэль было дело чести, но никто его не осудит, если он выстрелит в воздух. Он знает, что так будет правильно. Именно это он и сделает. Он не станет убивать своего друга, как и я не стану убивать своего. На дуэли даже не присутствовал врач. Вообще многие правила были опущены. Ведь это всего лишь формальность. Не более. Всего пятнадцать шагов. За эти пятнадцать шагов маленькая капля на щеке превратилась в сотню, обращающуюся в лужи вокруг места, где я остановился. Я развернулся лицом к Мартынову, одновременно вместе с тем поднимая в воздух пистолет. Я посмотрел ему в глаза, полные ненависти. Он уже держал своё оружие, но поднятым не к воздуху, а в мою сторону. Он сосредоточено смотрел мне в глаза. Смотрел с пылом и жаром. А что если он не собирается сдаваться? Он действительно желает мне смерти? Из-за обыкновенной шутки? Я отпускал сотню шуток в его сторону и никогда не видел такой ненависти в его глазах. Я даже не успел выстрелить в воздух, как всё закончилось. Пуля прошла на вылет. Я почувствовал её лишь тогда, когда уже упал в лужу воды. Я чувствую, как дождевая вода смешивается с моей кровью. Как та вытекает из дыры у меня в спине. Рядом нет доктора. Я не вижу никого рядом. Где они? Они ушли? Бросили меня здесь умирать под дождём? Я много раз представлял свою смерть. Писал об этом стихи. Глупые стишки. Мне казалось, я умру в бою. Не в глупой дуэли по глупому поводу. Вообще все дуэли глупые. Зачем они вообще нужны, если отнимают таких великих людей как я? Я бы посмеялся, но рана болит. Всё тело болит. Я неожиданно понял, что не хочу умирать. Я не готов. Может я и не умру. Подумаешь, дырка в груди. Я видел, что люди без частей тела ходят, а тут всего лишь дырка. В эту дырку капает дождевая вода. Сверху меня заполняют капли воды, а снизу из меня выливается моя красная кровь. Хотя с чего я взял, что она красная? Сейчас темно, всё что я могу видеть это отблезки чего-то алого. Может это даже и не алый, а бордовый или розовый цвет. Хотя, конечно я знаю, что это алая кровь. Я и раньше её видел. Хоть тогда я и подумать, что последнее, что я увижу перед глазами, будут мои окровавленные руки, хоть это и очень логично. Я хотел умереть под солнцем. Хотел почувствовать напоследок тепло яркого луча света. Но судьба решила иначе. Я мокну. Мокну, лёжа на холодной земле под ледяным ливнем, пока из моего тела медленно вытекает жизнь, растворяясь в дождевой воде. Я знал, чувствовал, что умру молодым. Но не настолько же молодым. Мне всего двадцать шесть лет. Двадцать шесть. В двадцать шесть лет Пушкин написал Годунова. А я? Я умер в двадцать шесть.