Американо

      Джеймс Бьюкенен Барнс медленно привыкал к своему новому непривычному распорядку жизни. Подъем в 5.45 утра, едва лучи жаркого солнца коснутся выжженной земли Ваканды, утренняя пробежка по главным улицам столицы, круассаны с апельсиновым джемом и чашка американо на завтрак – всё это слишком уж отличалось от того, что Баки обычно делал, как только его криогенный сон прерывали, и он был благодарен за это. Ему нравилось участвовать в жизни Золотого Города, наблюдать за его жителями и помогать им везде, где могла пригодиться его рука, будь то сельское хозяйство или тренировки с новобранцами. Общаться с людьми Белому Волку, как называл его Т’Чалла, было гораздо больше по душе, чем сидеть в лаборатории Шури, отвечая на вопросы о его самочувствии или потерянной в сражении со Старком бионической руке. Это было неприятно еще и потому, что холодный свет помещения, провода и огромные экраны повсюду живо напоминали ему то место, которое на протяжении нескольких десятков лет являлось его своеобразным, но единственным домом - домом Зимнего солдата. Он очень ценил дни, когда в его расписании, которое каждый понедельник выдавала ему принцесса, не значилась она сама с её биосканерами и теориями о различных механизмах, которые могли бы помочь в обезвреживании триггерных слов и удалении голосового кода из его головы. Время от времени он замечал, насколько воспалёнными казались её глаза от недосыпа, когда она скользила по нему изучающим взглядом во время лабораторных осмотров, и каждый раз долго и абсолютно искренне благодарил Шури за её неоценимую помощь в попытке избавиться от Зимнего Солдата, не навредив при этом Баки Барнсу. Но проводить время, все же, предпочитал с её братом, вдали от холода её лабораторного царства.       Т’Чалла был отличным партнером для дружеского поединка, хорошим игроком в шахматы и интересным собеседником за чашкой чая. Баки нравилось слушать рассказы короля Ваканды об обычаях его народа и смешных случаях из его детства и обсуждать услышанное им от седовласого профессора, чью фамилию он не мог выговорить, на его индивидуальных уроках истории и обществознания по вторникам и четвергам в 14.20.       Размеренная жизнь Баки в скрытой от остального мира африканской стране безусловно могла претендовать на звание самой лучшей главы его жизни из тех, что он помнил, если бы не большая, обведенная желтым маркером дыра в его расписании между ужином и предполагаемым, по подсчетам Шури, временем сна, которая называлась «свободным временем». Он проводил эти часы в своей палатке, которую, по его настойчивой просьбе и на всякий случай, поставили вдали от Бирнин Заны, ежедневно удивляясь тому, насколько тягуче-медленно проходят мимо минуты безделья. Он не любил ничего не делать - это заставляло его думать о том, что он знал о прошлом Зимнего солдата из случайно услышанных обрывков разговоров Стива и Т’Чаллы. И, как бы ему это ни нравилось, найти себе другое занятие в Ваканде после заката он не мог.       Пару месяцев спустя, его собственными силами и стараниями Шури, к нему невнятными, порой лишенными цвета и звука обрывками стали возвращаться воспоминания. Чаще это происходило во сне, но иногда и ни с того ни с сего, во время завтрака или посреди тренировок. Так «свободное время» Баки плавно трансформировалось во время, когда он бросал все свои ментальные силы на то, чтобы расковырять дыру в завесе своей памяти чуть шире, «досмотреть» новый фрагмент до внятного конца и суметь привязать этот кусочек к воображаемой временной линии в его голове – «линии жизни Джеймса Бьюкенена Барнса».       Он вспомнил искорки в ярких бирюзовых глазах Ребекки, когда она беззастенчиво громко смеялась над его шутками, радио на кухне друга его детства, Чарли Купера, и даже узкий проулок, в котором встретил щуплого, казавшегося младше, чем он был на самом деле, Стива Роджерса. Он был уверен, что сможет нарисовать карту трещинок в побелке на потолке его комнаты с закрытыми глазами, знал, что дорога от дома до школы занимала ровно пятнадцать минут, и надеялся, что его любимая лавочка в Проспект-парке до сих пор стоит на месте. С этими воспоминаниями вернулись и другие, принадлежавшие Зимнему Солдату, и их Баки сознательно отметал, концентрируясь на тех, еще довоенных моментах его жизни.       Он едва не возненавидел свое «свободное время», когда понял, что так скрупулезно перемалывать все картинки, возникающие в его голове, почти что бесполезно оттого, что очень сложно определить разницу между обычным сном и воспоминанием, ведь мозг считает и то, и другое вполне реальным. Благодаря этим сбивчивым и слишком умным для него объяснениям Шури, которая накануне подняла данные чуть ли не всех обширных научных исследований, проводимых на пациентах с амнезией, Баки сперва поумерил свой пыл, а после снова не смог сдержаться. И когда принцесса поняла, что её пациент полностью погряз в процессе отделения шелухи обычных человеческих снов и мыслей от ценных семян настоящих, пережитых самим Баки моментов, она облегчила ему задачу, срочно вызвав в Ваканду Стива Роджерса.       Прерываемые лишь любопытными вакандскими мальчишками, которые то и дело норовили поглядеть на двух очень известных во всем мире людей, Баки и Стив провели несколько дней вместе, вооружившись несколькими маркерами и ежедневником Баки, в который он тщательно записывал все картинки, которые ему выдавал его мозг. Настоящие воспоминания Барнс выделял в светло-зеленую рамку, сны, которые Стив по большей части нашел занимательными и смешными, получали крупную красную точку, а над теми кусочками, в частности, из детства Баки или из жизни Зимнего Солдата, в которых не всегда мог разобраться даже его друг, он ставил жёлтый вопросительный знак. Он был рад широкой, непривычной для скромного Роджерса улыбке и тому факту, что почти каждая страничка его ежедневника пестрела зеленым.       Они назвали это игрой в «правду или вымысел» и теперь, когда воспоминаний в ежедневнике Баки с каждым днем становилось все больше, а Роджерс, будучи в бегах, навещал его всё реже, он с нетерпением ждал очередной их встречи, изводя себя каждый вечер, как только небо Ваканды ласковым одеялом укутывало Золотой Город в сумерки. Джеймс Бьюкенен Барнс готов был променять все свое свободное время, утренние пробежки, круассаны с апельсиновым джемом, интересные уроки истории и даже пару шахматных партий с королем Ваканды на то, чтобы его друг, который мог ответить почти на все интересующие его вопросы, прямо сейчас появился на пороге его палатки. Но Стив Роджерс не появлялся, а минуты безделья, которые давно уже стали минутами, проведенными в тщетных попытках самому расставить всё на свои места, медленно, но верно выматывали Баки все оставшиеся нервы.

***       Он поддевает носком начищенного ботинка круглый камешек и рассеянно улыбается, глядя, как тот скачет по тротуару, едва не зацепив собой рыжего пушистого кота Уокеров. Кажется, на вечеринке по случаю дня рождения Чарли Купера самая красивая девочка их параллели, Лу Миллер, не сводила с него глаз и наверняка ждала от него приглашения на танец, когда миссис Купер включила в столовой радио. «Да, ведь теперь есть, на что смотреть,» - не без лишней гордости думает про себя тринадцатилетний Джеймс Бьюкенен Барнс, возвращаясь домой. Всё лето он провел со своим отцом в военном лагере в штате Индиана, тренируясь на свежем воздухе наравне с новобранцами – ребятами на пять лет его старше. Он шагает домой привычной для его ног дорогой, но все вокруг, даже одинаковые, как лица близняшек Лили и Люси Уокер, дома с высокими крылечками и огороженными низкими чугунными заборчиками палисадниками, почему-то кажутся ему чем-то другим, еще незнакомым. Позже, за ужином мама объяснит ему, что дело не в квартале, который знаком ему с детства, а в том, что изменился он сам. Он вытянулся на добрых пятнадцать сантиметров и теперь для того, чтобы посмотреть в окна соседей на цокольном этаже, ему не обязательно подниматься на носочки или съеживаться на лестнице под подоконником, но какая-то повзрослевшая вместе с ним за это лето часть его озорного мальчишечьего характера не радуется этому факту. Все, чего ему очень хочется сейчас, это найти на завтрашней первой школьной перемене долговязого и нескладного Эдди Хилла, чтобы посмотреть, кто теперь выше. Он сворачивает за угол, едва не зацепившись локтем за свежевыкрашенный заборчик дома Томпсонов, и на пару мгновений замедляет широкий шаг, глядя на то, как под тканью ставшей ему маленькой белой рубашки вырисовывается натренированный бицепс. По-приятному жаркий день на заре сентября уступает место прохладным, уже царапающим крыши домов, сумеркам. Из приоткрытого кухонного окна Морганов пахнет вкусной выпечкой и слышно, как Глэдис, которую, и это было вполне ожидаемо, никто не пригласил на праздник к Куперам, фальшиво подпевает популярной мелодии. Баки вспоминает миндалевидные голубые глаза Лу, широко улыбается навстречу узенькому проулку и ныряет туда, прилично сокращая путь до дома. В его дворе непривычно шумно; он замечает компанию ребят чуть младше самого Баки во главе с Диком Томпсоном, которая окружает незнакомую ему девочку лет десяти. Ребята хохочут на весь двор, а девочка, скрестив руки на груди, осторожно смотрит на них снизу вверх. - Скажи это еще раз, девчонка, - пищит в перерывах между приступами смеха прыщавый Эрни. – Я не понял ни слова из того, что ты сказала. - У тебя, что, каша во рту? – спрашивает кузен Эрни, Пол, вызывая очередной взрыв хохота. Мальчишкам так весело, что они не замечают подкравшегося к ним Баки, который, подойдя ближе, тут же, не задумываясь, отвешивает подзатыльник какому-то пухлому блондину. - Что, Томпсон, надоело дразнить Хилла, и вы гурьбой решили посмеяться над девочкой? – стараясь вложить в свой еще ломающийся голос чуть больше грозности, интересуется Баки, едва стихли последние смешки. - Тебе-то что, Баки? Иди к себе домой, - ворчит Томпсон, с явным удивлением рассматривая подросшего за лето соседа. Обычно друзья Дика поддерживали всё, что тот говорил, свистом и громкими выкриками, но сегодня они все, даже потирающий ушибленный затылок блондин, решили, что лучше молчать и не вмешиваться. Томпсона это явно удручает, а Баки же, наоборот, чувствует огромный прилив смелости и желание проучить противных ребят. - Если ты вдруг ослеп, Дик, - произносит Баки, выпрямляя спину. – Я уже у себя дома. А вы тут шумите. Сделайте одолжение, скройтесь. И отстаньте от девчонки. Самим-то не стыдно? Дик, как ему кажется, хочет что-то ответить, но тощая рука Эрни цепкими длинными пальцами предостерегающе хватает его плечо. Их тут пятеро против Баки, но ни у одного из них нет таких бицепсов. Томпсон поджимает губы, кивает в сторону проулка, из которого пару минут назад вынырнул Баки, и уходит, уводя за собой своих друзей. Пару минут они стоят молча: засунувший руки в карманы новеньких брюк Баки, приятно удивленный исходом этой стычки, и одергивающая подол своего платья темноволосая девочка. Он смотрит на нее украдкой, боясь испугать еще больше, чем компания Дика, и не знает, о чем с ней сейчас говорить и стоит ли это делать вообще. Она очень удивляет его, когда, перекинув тяжелые спирали кудрей с одного плеча на другое, заговаривает с ним сама. - Я просто хотела спросить, где у вас здесь площадка или парк, где играют другие ребята, - на одном дыхании выпаливает она. – Не хочу совсем никого не знать в первый день в школе. А они начали смеяться и обзывать меня … Баки прикладывает усилия для того, чтобы уловить, о чем говорит незнакомка, и понимает, над чем именно смеялись дружки Томпсона. У девочки самый что ни на есть настоящий, вязкий и, если честно, режущий уши британский акцент. - Откуда ты? – спрашивает Баки с нескрываемым интересом. Девочка подходит чуть ближе и, наклонив голову, внимательно смотрит ему в глаза, почти не моргая, будто бы решая, может ли поделиться с ним своим секретом или нет. Глаза у нее большие и зеленые, насыщенного оттенка согретой лучами солнца листвы в разгаре июня. - Шеффилд, Англия, - говорит она, как будто нарочно растягивая звуки. - Проводить тебя до дома? – с улыбкой спрашивает Баки, вспоминая все родительские напутствия, касающиеся того, как истинный джентльмен должен вести себя по отношению к леди. Маленькая леди тоже улыбается. - Не стоит, вот мой дом, - её ладошка указывает на крыльцо эксцентричной мадам Легран, одной из ближайших соседей Барнсов. - Мадам Легран съехала? – с удивлением спрашивает он у девочки, оглядывая дом соседки, который выглядит точно так же, как утром, когда Баки ушел к Куперам. - Софи Легран – моя тётя, - торопливо поясняет она. «Легран» из её уст звучит слишком «по-французски», и Баки думает о том, что это, все же, очень красивый язык. - А что случилось с твоими родителями? – аккуратно задает он вопрос, когда его любопытство пересиливает хорошие манеры. Девочка удивленно смотрит на него, закусив губу, и ее глаза кажутся Баки еще больше. - С ними всё в порядке. Им предложили работу в Бостоне, но там проблемы с жильем, поэтому я пока что буду жить у тети. - В школу пойдешь? - Да, - кивает девочка. – В ту, что за сквером, вниз … Баки прерывает ее легким кивком головы; у них всего одна школа поблизости. - Хочешь, пойдем завтра в школу вместе? – неожиданно для самого себя спрашивает он. – Я живу вот в этом доме, - его рука указывает на дом напротив. – Я познакомлю вас с Бекки. - С Бекки? – переспрашивает она, глядя на Барнса. - Ребекка – моя сестра. Ей десять. Будет заканчивать начальную школу в этом году, - поясняет тот. - Ну что, встречаемся здесь ровно в восемь? Девочка улыбается и согласно кивает головой. - Кстати, я - Джеймс, - протягивает ей руку Баки. – Джеймс Бьюкенен Барнс. Но все зовут меня Баки. А тебя?..

***       Тем утром Баки проснулся непривычно резко, как если бы находился в режиме Зимнего Солдата и получил бездушный приказ распахнуть глаза, вскочить с кровати и тут же выйти из палатки. Голова раскалывалась, а беспощадное, находящееся в зените солнце, словно насмехаясь над проспавшим всё утро Барнсом, лишь усугубляло ситуацию. Он медленно оглядывал пейзаж за пределами палатки и будто бы видел его впервые: покатый берег и блестящие, как бриллианты, искорки лучей полуденной звезды на глади озера, невысокие зеленые деревья вдалеке и выцветшая трава под ногами. Отчего-то окружающая его природа напоминала ему осень в Проспект-парке, по которой он очень скучал, а воспоминание, которое только что выплыло на поверхность его сознания, шло рука об руку с непонятной нарастающей внутри Баки тревогой. Он вернулся в свою палатку и, искренне надеясь, что его не стошнит от мигрени и такого количества кирпично-оранжевого цвета вокруг, принялся записывать в свой ежедневник то, что только что вспомнил о девочке с кудряшками цвета остывшего американо на его столе. Он оставил те две страницы без цветной маркировки, и дело не в том, что желтый вопросительный знак не шел этой истории. На этот раз он почему-то был уверен, что это – не сон, дорисованный ему воображением после более подробных рассказов Стива Роджерса о Чарльзе Купере и Луизе Миллер. Новенькая девочка в доме по соседству была реальна. И он никогда еще не чувствовал такой потребности в том, чтобы его друг был сейчас здесь, рядом с ним. - Почему Вы думаете, что это – не сон, сержант? – спросила Шури, протянув Барнсу градусник. Она смотрела на него внимательно, не скрывая расплескавшуюся в ее карих глазах тревогу. Головная боль, тошнота и светобоязнь у такого физически крепкого человека, как Баки, могли означать, что что-то, что она делает в своих попытках вылечить его, не идёт как надо. Шури не могла рисковать, поэтому, узнав от своих подчиненных о состоянии сержанта, тут же явилась к нему сама, вооруженная несколькими биосканерами и переносной лабораторией в чемоданчике. - Я - Баки, Шури, - вот уже в миллионный раз поправил он принцессу. Ему не нравилось это её почтительное «сержант». Так он снова чувствовал себя Зимним Солдатом. – А то я буду звать тебя Ваше Высочество. – Шури лишь хмыкнула, рассматривая какую-то таблицу данных на экране своего планшета. – Я знаю, что это не сон. Разве сны могут быть настолько длинными и реальными? - Могут, почему нет? – пожала плечами девушка, махнув рукой одному из её ассистентов. Тот послушно подал ей пробирку с образцом крови Баки, который он взял несколько минут назад. – Сны – это одна из самых туманных областей для науки. Их природу очень сложно изучить. Только Стив может пролить какой-то свет на это воспоминание. Анализы крови в порядке, - сообщила она ему, занося данные в таблицу. - Я читал немного о снах, - начал было Баки, собираясь встать, но тут же наткнулся на укоризненный взгляд Шури. Она молча указала на градусник, и он сел на место. – В общем, во снах часто встречаются какие-то моменты, которые не выдерживают логики, или все идёт слишком уж хорошо, как по маслу. А тут … - А тут у Вас были бицепсы в тринадцать лет, и пятеро ребят убежали от драки, поджав хвосты, - развела руками принцесса. – Это ли не странно? - Может быть, - разочарованно протянул Баки и уже пожалел, что рассказал обо всём Шури, но просто не смог смолчать. – Вы не знаете, когда приедет Стив Роджерс, Ваше Высочество? - Об этом я не осведомлена, сержант Барнс, сожалею, - сказала она, подходя ближе к Баки. Её рука аккуратно вынула градусник. – Но, возможно, я могла бы Вам помочь, если бы Вы назвали имя той девочки, что жила по соседству. Можно проверить базы данных за 1930 год, если они еще, конечно, сохранились.       Судорожно сглотнув, Баки вдруг понял причину, по которой непонятная, находящаяся где-то на задворках сознания тревога ощущалась куда сильнее ужасной мигрени - он не помнил её имени. Он с точностью воспроизвел и записал на последние страницы ежедневника имена каждого члена семей, живших по соседству, учителей в школе и своих дальних родственников из Канзаса. Согласно этим записям, в доме напротив жила только мадам Легран. А имя её племянницы, как бы он ни старался его вспомнить, не выплывало на поверхность. Он не знал, что тревожило его больше: тот факт, что это его самое большое, насыщенное, почти не обкусанное по краям воспоминание действительно могло оказаться сном, или то, что это всё в самом деле происходило с ним, но наличие ускользающих от него важных деталей, таких как имя его десятилетней соседки по дому, означает, что его поврежденному мозгу просто не дано вспомнить все. - Отдыхайте, сержант Барнс.       Он не слышал, как Шури и её ассистенты покинули его палатку, и не заметил, как угасающий вечер сменила темная, даже по меркам Ваканды, ночь. Спал он плохо, а наутро записал в ежедневник еще одно воспоминание, на этот раз все же пометив его желтым.

***       Баки слышит школьный звонок и, мысленно сосчитав до двадцати, поворачивается лицом к школьному крыльцу. Выкрашенные в коричневый деревянные двери с громким скрипом распахиваются, и на улицу бисером высыпаются студенты средней школы. Не смотря на раннюю для Нью-Йорка осень, первый школьный день 1931 года теплый и солнечный. Ученики, побросав рюкзаки куда попало, устраиваются обедать прямо на траве, собираясь в тесные дружные стайки. Кучка самых младших, только перешедших к ним из начальной школы ребят толпится на крыльце, испуганно озираясь по сторонам в поисках места, куда бы они могли присесть. Баки вдруг вспоминает, как лет пять назад они вместе с Чарли и парочкой других одноклассников с завистью смотрели на «двор старших ребят» сквозь сетку, отделявшую здание начальной школы от основного звена. По сравнению с безопасной огороженной детской площадкой в начальной школе их двор является воплощением непонятных диких джунглей со своими уставами и порядками. Баки, немного переживая за то, как проходит первый день в новом здании школы у Ребекки, отворачивается от крыльца и, не особо стараясь, отправляет баскетбольный мяч вверх. Тот неспешно описывает дугу над кортом, ударяется о край кольца и, задержавшись там буквально на секунду, скользит внутрь сетки. Мистер Эндрюс, их учитель по физкультуре, предложил уже традиционно вымахавшему за лето Баки подать заявку на место в школьной команде по баскетболу. Он, если честно, не очень любит баскетбол, но, когда увидел одобрительную ухмылку Чарли и широко распахнутые от удивления глаза Лу, тут же решил попытать удачу и выпросил у учителя мяч, чтобы задержаться после урока на площадке чуть дольше и немного потренироваться. Ему кажется, что у него получается очень даже неплохо, но ему не хватает скорости. Спустя полчаса, забив двадцать четыре мяча из тридцати восьми попыток, довольный собой Баки, оттягивая прилипшую к его немного потной спине футболку, направляется к школе, чтобы успеть принять душ и перекусить с ребятами. Он решает немного срезать и сворачивает с асфальтированной дорожки на протоптанную в газонной траве аллею, которая ведет к «одинокому клёну», минуя турники и лавочки. Он машет рукой сидящему на траве Эдди Хиллу, который поедает свои вафли с таким видом, будто его сейчас стошнит, здоровается с близняшками Уокер, чем, кажется, вызывает у Люси невероятную панику, потому что та в ту же секунду проливает на Лили свой сок, и кивает паре ребят постарше. На старой, покосившейся лавочке, у самого края аллеи, почти напротив крыльца, Баки замечает знакомую россыпь темных каштановых кудрей, и желудок его неприятно сжимается. - Привет, Шеффилд, как первый день в новой школе? – нарочито бодро спрашивает он у своей соседки, которая вздрагивает от неожиданности, когда он садится рядом с ней. По левую руку от нее лежит огромная стопка книг, одну она держит в руке. - Неплохо, только учителя какие-то…нервные, - улыбается она, загибая уголок страницы книги, которую читала, и спрашивает, видимо, заметив зажатый в его руках мяч, – Как у тебя? Будешь играть в баскетбол? - Да, мистер Эндрюс сказал, что хотел бы видеть меня в школьной сборной, - не без гордости отвечает Баки, и тут же спохватывается, - это наш учитель по физкультуре, если ты еще не знаешь. - Здорово! Надеюсь, у тебя получится, Джеймс, - хлопает его по плечу девочка, возвращаясь к своей книге. Баки оглядывается, ожидая увидеть позади себя кого-то еще, к кому она могла обратиться, а поняв, озадаченно хмыкает. Никто, даже его родители, не называли его «Джеймсом», и Баки, который не привык отзываться на свое настоящее имя, всегда ожидал увидеть рядом с собой какого-то другого мальчика, которого бы звали «Джеймс». Он, приняв правила игры, тоже не называл её по имени – только «Шеффилд», с того самого дня, как он понял, что она может и ненамеренно, но наглухо игнорирует привычное ему «Баки». - Спасибо, - спустя некоторое время говорит он ей. – Что читаешь? - Произведения американских авторов, - девочка протягивает ему свою книгу – «Удивительный волшебник из страны Оз». – В Шеффилде мы не проходили литературу США. Стараюсь нагнать упущенное. У меня тут еще Марк Твен есть. - Тебя, наверное, уже запомнили все библиотекарши, - улыбается Баки, рассеянно поглаживая книгу Баума вдоль потрепанного корешка. – Когда мы с сестрой были маленькие, мама читала нам её вслух. Бекки очень переживала за Дороти, - он медлит. - Хочешь обратно домой, в Шеффилд? - Не знаю. Мне нравится Нью-Йорк, школа, и дом тети Софи очень большой… Я скучаю по родителям, - с пасмурным выражением лица протягивает она. – Мне хотелось бы, чтобы мы могли видеться чаще. Баки понимающе молчит, пока Шеффилд, отняв у него её книгу, нарочито долго пристраивает её в стопке остальных библиотечных сокровищ. Ему вдруг кажется, что за год жизни в чужом городе девочка, так и не избавившаяся от своего явного акцента, стала серьезнее, чем полагается быть в её возрасте. Когда она, закончив с книжками, принимается медленно выводить круги на песке носком своей школьной туфельки, Баки решает спросить про Ребекку, но оказывается, что Шеффилд не знает, где она. - Я думал, вы подруги, - удивляется Баки, пытаясь сосчитать в уме все разы, когда он, вернувшись с прогулки домой, заглядывая в комнату к сестре, здоровался еще и с Шеффилд. - Мы подруги, - соглашается девочка, не поднимая на него глаз. – Просто Бекки любит бегать, а я люблю читать. - Да, мама хочет записать её в секцию легкой атлетики. А я люблю и читать, и бегать. Посоветуешь что-нибудь из английской литературы? Только не Шекспира, - предупреждает он, поднимаясь с лавочки. По его подсчетам, теперь он успевает только в душ. - Я подумаю, - кивает девочка, тоже поднимаясь. Баки медлит, переминаясь с ноги на ногу, мяч будто бы прилипает к его мокрой руке. Шеффилд возится с книжками, тщетно пытаясь уместить их все в школьную сумку. - Слушай, Шеффилд… - начинает серьезный разговор Баки. – Это место, напротив крыльца, не очень популярно среди ребят. Девочка замирает с книгой в руке. Он на пару секунд теряется в её зеленых глазах. В них сквозит явное непонимание. - У «одинокого клёна» обычно отдыхают ребята, у которых нет друзей, потому что с ними никто не хочет общаться, - на одном дыхании выпаливает Баки. – Все остальные ребята сидят вон там, на газоне у спортплощадок, - он невольно наблюдает за тем, как знак вопроса в ее глазах увеличивается в геометрической прогрессии, и уже жалеет о том, что вообще затронул эту тему. - Я думала, что здесь хорошее место, чтобы побыть одной. - Ну…это почти одно и то же получается, нет? Шеффилд рассеянно оглядывается, а когда снова смотрит на Баки, глаза её горят совсем не добрым зеленым. - Я думала, что Эдди твой друг, Джеймс. Почему он здесь, а не в компании твоих друзей? Ему чудится, будто приятный осенний день вдруг стал пасмурным. Мокрая футболка неприятно холодит спину. - У меня на самом деле мало друзей в школе. И это, по большей части, друзья Чарли Купера. Эдди я знаю с детства, наши мамы хорошо общаются, и мы приятели, но…, - Баки ежится вместо того, чтобы как-то закончить свою мысль. Он не знает, как объяснить одиннадцатилетней девочке, что в любой бруклинской средней школе дело с дружескими симпатиями обстоит не так просто, как ей может казаться. - Понятно, - холодно отзывается она, собирая не поместившиеся в сумку книги. – Спасибо, что предупредил, Джеймс. Она молча шагает к школе, оставив покрасневшего Баки у старой лавочки.

*** - Нарушение режима негативно сказывается на лечении, - ровно, но медленно произнесла Шури, сканируя лежащего на кушетке Барнса. Она надеялась, что её слова возымеют должный эффект, и его жизнь снова вернется в привычное сбалансированное русло, которое она, с помощью расписания, прокладывала для него вот уже несколько месяцев. Сержант Барнс перестал спать по ночам, завтракать, ужинать и даже заниматься бегом. Его типичный день теперь состоял из почти нетронутого обеда, уроков истории, силовых тренировок в гордом одиночестве, остывшего ужина, созерцаний оранжевых стен палатки или глади озера и напрочь сбитых временных привычек. Он пил остывший американо литрами, считая звезды на покрывале неба над Вакандой, и ежедневно получал разный результат. Организм Баки ослабевал, его сознание отчего-то сопротивлялось Шури, но, как бы принцесса не пыталась выяснить, в чем причина такой регрессии, он молчал.       Со времени второго воспоминания о Шеффилд прошло уже две недели. Он перечитывал исписанные в то утро листы ежедневника каждый вечер, надеясь, что в оставленные интервалы между строчками можно будет вписать что-то еще, что вдруг щедро подкинет ему мозг, но лишь разочарованно откладывал маркер в сторону. Он не помнил ничего. Совсем ничего. С тех самых пор, как в его сознании всплыл образ темноволосой девочки по соседству, все остальные воспоминания будто бы предпочли не высовываться. Его мучали ужасные мигрени, но даже они не останавливали его в его желании докопаться до конца этой истории. Шури в этом деле, к сожалению, помочь не могла. Она в принципе не верила в то, что «девочка по имени города» может быть реальна. Зато у Т’Чаллы, кажется, было своё мнение на этот счет.       Он навестил Баки в его палате в лаборатории, куда, по просьбе Шури, на несколько дней поместили Барнса. Биосканеры непрерывно оценивали работу его мозга, пересылая данные на её компьютер в режиме реального времени. Принцесса, обложившись планшетами и увесистыми медицинскими книжками, уже вторые сутки не выходила из своей комнаты и, кажется, тоже почти не ела. Первое, что, сказал король Ваканды бывшему Зимнему Солдату, было словами недовольства. Ни ему, ни его матушке, ни Окойе не был по душе тот факт, что их Белый Волк и их гениальная принцесса ничего не едят и совсем не спят, пусть даже и по разным причинам. После этого он сменил гнев на милость и выслушал Баки, записывая всю полезную информацию о Шеффилд в свой планшет, пообещав попытаться выяснить хоть что-то о загадочной девочке по соседству. - Почему она так важна?       На этот вопрос Баки не мог дать ответ. Он был уверен, что вернись к нему еще какие-то воспоминания, он смог бы понять, что такого особенного было во всей этой истории из его детства. Но кран прошлого в его голове был перекрыт, и он не знал, как открыть его обратно.       Т’Чалла что-то молча рисовал на салфетке, которую взял на тумбочке Баки, на протяжении вот уже пятнадцати минут. Барнс знал, что тот размышляет над теми же вопросами, и поспешил поделиться своей идеей. - А что, если мне стыдно? – тихо спросил Баки, отрывая короля от его скетча. – Мне неприятно то, второе воспоминание. Мне просто сложно объяснить почему.       Т’Чалла медленно кивнул головой, давая понять, что он его внимательно слушает, и Баки продолжил. - Я знаю, что я совершал ужасные, отвратительные поступки, пока был Зимним Солдатом. Мне, наверное, никогда не избавиться от чувства вины за все это. Я не хочу вспоминать это, но … это неизбежно, если хочется получить назад и хорошие воспоминания тоже, ну…те, что произошли до всего этого, - Баки мысленно ругал себя за то, что постоянно запинался, пытаясь изложить свою мысль. – Я почти смирился с тем, что я – не самый хороший человек, одна история с родителями Старка чего стоит… Я ЗНАЮ, что это не моя вина, но это не отменяет того, что это сделал я, - повысил он голос, едва заметив, что Т’Чалла открыл было рот, чтобы ему возразить. Король опустил уже было поднятую руку и судорожно сглотнул. – Но что, если я до всего этого не был хорошим человеком? И что, если моё … что там… подсознание не хочет, чтобы я об этом узнал? - Стив говорит, что ты был самым благородным, отзывчивым и справедливым парнем во всем Бруклине, - возразил ему Т’Чалла, добавляя пару загогулин к своему скетчу. - Да, но только после самого Стива, конечно же, - ухмыльнулся Баки, и король тут же скопировал его улыбку. – Я не рыцарь в сияющих доспехах. Может быть, мой мозг бережет меня от возможности разочароваться в самом себе. - Возможно, - задумчиво согласился Т’Чалла, скомкав салфетку и отправив ее прямиком в мусорную корзину. – Но моя история, ну, наша семейная история, научила меня тому, что даже лучшие из нас допускают ошибки. И да, они омрачают хорошие деяния, но не перечеркивают их. – Монотонный низкий голос короля каким-то магическим образом успокаивал Барнса. – Не бойся своих воспоминаний, Баки. Даже если они не такие приятные, какими бы тебе хотелось их видеть. Раньше, когда дело касалось твоего прошлого, ты доверял Стиву и его мнению. Он считает, что ты – хороший человек. Мне кажется, что у нас нет причин не верить ему теперь.       Т’Чалла поднялся и, размяв колени и одернув пиджак, по-дружески похлопал Баки по плечу. - А теперь извини, я бы хотел поговорить со своей сестрой, - сказал он. – Ей тоже не помешает серьезный разговор о пользе сна, как считаешь?       Баки согласно кивнул и, когда дверь за королем негромко захлопнулась, улыбнулся, размышляя о том, что неплохо было бы поесть и, может быть, почитать какую-нибудь книжку.

***       Шестнадцатилетнему Баки Барнсу кажется, что он никогда в жизни не видел ничего краше апрельского неба Бруклина. Оно не просто голубое, а поэтически-лазоревое, примерно того же оттенка, какой проскальзывает в глазах у Лу, когда она, откидывая с лица пшеничные пряди выбившихся из косы волос, пересекается с ним взглядами. Ему нравится валяться на траве их школьного двора в перерывах между занятиями и баскетбольными тренировками, считая редкие проплывающие мимо них облачка. Рядом с ним, аккуратно расстелив по траве подол школьной юбки, сидит его девушка. Она шелестит страницами учебника по французскому, делая на полях новые карандашные пометки после того, как на сотый раз сверится с ветхим словарем. Он любуется ее выступающими под тонкой белой тканью рубашки острыми лопатками и аккуратно перебирает кончики ее волос пальцами правой руки. Она лишь нервно поправляет косу, перекидывая ее со спины вперед, и шипит. - Баки, дай позаниматься. Скоро экзамен, а я ничего не понимаю. Если я плохо сдам, папа не … Внимание парня ослабевает, он, подложив под голову сцепленный замок своих рук, оглядывает двор. Сегодня здесь почему-то непривычно безлюдно: он, Лу и знакомая ему компания ребят помладше у «одинокого клёна». На краю старой лавочки, положив на колени тетрадь, в пол-оборота сидит Шеффилд. И пускай она теперь собирает верхние пряди волос на затылке заколкой, меньше её знаменитая на всю школу кудрявая копна не становится. Рядом с ней громоздится неизменная стопка книг, а она, высунув кончик языка от усердия, что-то записывает в тетрадку. Рядом с ней, погруженный в учебник математики, сидит Алек Смит. Она одалживает у него ластик каждый раз, когда, видимо, совершает ошибку в том, что пишет, и Баки странно, ведь Шеффилд – одна из лучших учениц их параллели. Разве хорошие студенты могут ошибаться, да еще и так часто? Рядом со Смитом ютятся на самом краешке Люси и Лили Уокер, уткнувшиеся в один на двоих свежий выпуск школьной газеты, и решают кроссворд, изредка кидая взгляды на парочку, стоящую поодаль, у того самого «одинокого» раскидистого клена. Похудевшая и похорошевшая Глэдис Морган что-то шепчет отчаянно краснеющему Эдди Хиллу, едва доставая до его уха, даже стоя на носочках. Парень улыбается абсолютно счастливой улыбкой и быстро, опасаясь, что кто-то может заметить, целует свою подругу в щеку. У ног Шеффилд, бесцеремонно сложив ноги по-турецки, сидит Ребекка. На подоле её юбки тоже лежит какая-то оставленная без внимания книжка. Она щурит свои бирюзовые, такие же, как у самого Баки, глаза от яркого весеннего солнца, глядя на то, как братья Джонс запускают воздушных змеев. Баки едва удерживается от того, чтобы по-доброму закатить глаза, когда видит, как его младшая сестра радостно хлопает в ладоши оттого, что у змея Тайлера, наконец, получается поймать ветер. Пока тот помогает своему брату, Тому, Баки перехватывает взгляд Бекки, садится и, быстро стрельнув глазами на Тайлера, вырисовывает в воздухе сердечко. Сестра отвечает ему сжатым кулаком, Баки громко смеется. - О, дружная кучка заучек, - неожиданно злобно шипит Лу, вдруг замечая ребят напротив. – Занимают теперь половину двора. Бровь Баки невольно выгибается удивленной дугой. - Вы тоже сегодня заучка, мисс, - улыбается он одной из тех ухмылок, которые предназначались специально для Лу, и которые он всё лето тренировал перед зеркалом. - У меня экзамен, Барнс, это важно, - ворчит она и снова косится на ребят. – Ой, какие они жалкие … ты только глянь, воздушные змеи! - Там моя сестра вообще-то, - выпрямляет спину Баки, его голос звенит, как натянутая струна. Лу смотрит на него своими миндалевидными глазами, почти не моргая, немного обиженно. - Ты бы, может, намекнул ей как-то, что не стоит общаться с этими … ребятами, - пересиливает себя, пытаясь выразиться помягче, Луиза. Баки краем глаза успевает заметить тень беспокойства на лице наблюдающей за ними Ребекки, прежде, чем полностью развернуться к своей подруге. - А с кем ей стоит общаться? Лу с нарочито-тяжким вздохом прикрывает учебник по французскому, положив между страниц свой карандаш вместо закладки. - Она же спортсменка, почему она не дружит с ребятами, которые тренируются вместе с ней? - С Диком Томпсоном, например? - У Томпсонов состоятельная семья, - теребит косу будто бы ощетинившаяся Луиза. - Да, и отвратительный характер у всех её членов. Наследственное, видимо, - иронично подмечает Баки, скрещивая руки на груди. - Воспитание и хороший характер сейчас не так уж и ценятся, – легко произносит девушка, а Баки смотрит на нее так, будто видит её впервые. Она некомфортно ёжится, после чего, махнув рукой, продолжает, - Ой, ладно, Баки, зачем нам ссориться в такой прекрасный день? Помоги мне лучше с французским, пожалуйста, - она навешивает на лицо свою самую широкую улыбку. - Шеффилд может помочь тебе, она шикарно говорит по-французски, - бирюзовые глаза Баки будто бы темнеют на пару оттенков сразу. – Я думаю, она не откажет. - Мне не нужна её помощь, вот уж спасибо, мистер Барнс, - морщится Лу, на пару сантиметров отодвигаясь от него. – Вполне хватает того, что она твоя соседка. У тебя вообще странный квартал, кстати…там все эти живут. Баки поднимается с земли и, отряхивая брюки, смотрит на Луизу сверху вниз. - Тогда извините, мисс Миллер, - цедит он сквозь зубы. – Ничем не могу помочь. Я, если ты вдруг забыла, учу немецкий. Он разворачивается и широким шагом направляется к зданию школы. Лу что-то кричит ему вдогонку, но он уже не слышит ни слова. Её голос тонет в звонком смехе Бекки и Тейлора Джонса, чей змей только что оторвался от нити и насыщенным зеленым пятном улетел в лазоревое апрельское небо.

***       В то утро Баки проснулся в непривычно хорошем настроении, по сложившейся традиции проспав завтрак. Почистив зубы, умывшись и наспех пригладив отросшие волосы, он, мельком глянув на остывшую кашу с сухофруктами, потянулся за ежедневником. В последнее время у него появилась странная привычка хранить его под подушкой или рядом. Иногда, когда он долго не мог уснуть, он перечитывал всё, что было помечено зеленым, удивляясь тому, что никогда бы не подумал, насколько интересно ему будет читать о своей жизни. Всё это уже тянуло на приличный сборник рассказов, который он вполне мог опубликовать, если бы ему вдруг захотелось добавить какой-то художественной описательности в его записи. Последнее воспоминание о ссоре с его девушкой в школьном дворе он записывал карандашом, невольно добавляя яркие детали в повествование. Закончив, он, не задумываясь, обвел написанное в жирную зеленую рамочку. Прекрасная как апрельский солнечный день, светловолосая Луиза Миллер, как он уже выяснил у Стива, была реальна. И теперь он был уверен в том, что и Шеффилд – не плод его воображения. Отхлебнув немного остывшего американо, Баки спрятал ежедневник под подушку и вышел из шатра, решив немного прогуляться. Он давно не был в Золотом Городе.

***       Баки открывает глаза за несколько секунд до того, как слышит радостные возгласы Бекки внизу. Мама чем-то гремит на кухне, и по квартире гуляет запах свежеиспеченных блинчиков и кофе. Предвкушая воскресный завтрак, Баки, в одних пижамных штанах, выходит, сладко потягиваясь, в коридор. Он приглаживает короткие волосы и замирает у лестницы. Внизу, на крыльце, которое видно сквозь приоткрытую дверь, его сестра, позабыв о приличиях, громко верещит на весь двор и обнимает высокую темноволосую девушку. Он клянется, что не узнал бы уехавшую на все лето в Париж и, очевидно, только что вернувшуюся Шеффилд, если бы не её небрежно рассыпанные по плечам кофейные кудри. «Оказывается, быстро растут не только мальчишки», - в мыслях изумляется Баки, визуально оценивая разницу между сестрой и её подругой. Рядом с вытянувшейся Шеффилд, на чьи, оказывается, длинные ноги делает акцент её новая узкая серая юбка, маленькая Бекки в застиранном ситцевом платье выглядит немного по-детски. Он спускается на пару ступеней вниз по лестнице, вглядываясь в соседку. Она немного загорела, и на её смуглом лице зелень глаз становится будто бы еще ярче, в руках у нее зажаты две небольшие перевязанные коричневыми ленточками коробки, на шее – тоненькая ниточка жемчуга. Баки весело от одной только мысли, что случилось бы с обычно ангельским выражением лица Луизы Миллер, если бы Шеффилд могла проигнорировать школьную форму и прийти на занятия вот так, в новеньком костюме и дорогих украшениях. Она протягивает одну из коробок Ребекке и, случайно подняв голову, замечает его на лестнице. - Джеймс, - радостно машет ему, позабыв о второй коробке, девушка. Внутри что-то гремит, и она тут же спохватывается. – Ой, лишь бы не помялись. Как ты? - Хорошо, Шеффилд. Работа, учеба, прогулки, снова работа. - Тебя взяли на подработку? – радостно спрашивает она, ловко снимая черные лаковые туфельки. – Поздравляю! Где? - На стройке, недалеко от Проспект-парка. Бекки, не обращавшая внимания на их разговор, топая ногами, кидается на кухню за ножницами – противная ленточка на коробке с её подарком никак не хочет развязываться. Баки вдруг вспоминает, что стоит перед девушкой в одних лишь пижамных штанах, а она без стеснения разглядывает его. - Ты, я вижу, загорел там, на стройке, - её губы растягиваются, слегка обнажая верхние зубы, и в этой немного скромной улыбке Баки узнает прежнюю Шеффилд-ребенка. - Ты тоже загорела, - подмечает он и хочет сказать что-то еще, как вдруг из кухни выглядывает его мама. - Милая, проходи в гостиную, сейчас будем завтракать, - ласково говорит она, но по тону её голоса он понимает, что мама тоже не ожидала увидеть на пороге своего дома новую, повзрослевшую Шеффилд. - Извините, что так рано, миссис Барнс, я просто очень соскучилась, - светится она от счастья, протягивая его маме вторую коробочку. «Парижский макарон», - мельком читает надпись на упаковке Баки и вдруг чувствует на себе строгий взгляд карих глаз. - Я думаю, тебе стоит переодеться, Баки. У нас гости, - ворчит его мама и, подхватив девушку из Франции под локоть, уводит её в гостиную.

*** - Жалуется на свой французский, представляешь, - закатывает глаза Бекки, растекаясь по кровати брата. – Рассказывала, как они вместе с мадам Легран пришли в ателье, и никто не понял, о чем она их там спрашивала. Баки улыбается, думая о том, что такие переживания вполне в духе блестящей Шеффилд. Ему вдруг стало очень интересно, о чем добрую половину воскресенья секретничали девчонки в комнате Бекки. - А еще она сказала, что начала писать книгу, ну, свою собственную книгу, представляешь? Может быть, даст мне почитать, когда закончит, - искорки в глазах Бекки радостно мерцают в сумраке комнаты. – Только ты никому не говори, что я тебе об этом рассказала. Это секрет, сам понимаешь, - она нарочито округляет глаза с притворным выражением ужаса на лице. - О чем книга? – интересуется он, глядя из окна своей комнаты в горящее теплым рассеянным светом окно напротив. – О любви? Бекки согласно кивает головой. - Только она еще не определилась с выбором главного героя. Говорит, легче списать персонажа с настоящего человека, а в школе нет достойных парней. Баки неоднозначно хмыкает, отворачиваясь от окна. - Слышал, ваша учительница по литературе хочет писать с Шеффилд какую-то научную работу вроде, - вдруг вспоминает он случайно подслушанный разговор в конце мая. – Может быть, это поможет ей поступить в колледж. - Да, было бы здорово, - озадаченно соглашается Бекки. – А у меня в этом году бег и научная работа по химии с близняшками Уокер. Прощай, беззаботное детство. Баки хохочет, снимает со спинки стула свою куртку и накидывает ее на плечи. Впереди у него последняя за это лето рабочая смена на стройке. - А о чем вы там вчера ругались с Купером, Бак? – спрашивает она, поднимаясь с кровати. Он морщится. Тема этого разговора ему неприятна, но, понимая, что сестра так или иначе узнает об этом, решается ей рассказать. - Он был недоволен, что я не буду пробоваться в школьную баскетбольную команду в этом году. «Непобедимые Барнс и Купер» распались, - разводит руками он, машинально раскладывая книги и учебники на письменном столе в две стопки. – Не понимаю, почему мы не можем быть непобедимыми друзьями вне баскетбольной площадки. Бекки смотрит на него растерянно, поджав губы. - Почему ты не будешь играть в баскетбол? - Хочу попросить бригадира взять меня на подработку на весь учебный год. Могу работать после занятий в школе, - на выдохе признается Баки. – Нам нужны деньги, Бекки. Дом старый, его нужно ремонтировать, ты скоро вырастешь из всех своих платьев, а папа больше не зарабатывает как раньше. - Но…баскетбол мог выбить тебе неплохую стипендию в колледже, Баки, это ведь тоже шанс, - выдыхает девочка, почесывая правый глаз. - Мне не придется учиться в колледже, милая. Это ли не счастье? – натянуто улыбается он. – Мне нужен опыт, чтобы я мог устроиться на работу на стройку, где платили бы больше. Может быть, меня возьмут в военный лагерь. Я могу помогать с тренировками новобранцев, как папа. У меня есть куча вариантов, чем я могу заняться после школы, которые звучат гораздо интереснее, чем учеба в колледже, - он старается звучать бодро, но севший голос, кажется, выдает его с потрохами. - Я тоже хочу пойти работать, - вопит сестра, сжимая кулаки. – Я слышала, что девчонок берут в помощницы в больницы, это почти что как медсестры. Тоже опыт. Им там всем, конечно, по шестнадцать, но я могу устроиться куда-нибудь не в наш квартал, где меня никто не знает, и соврать … да? Баки? – она заканчивает вопрос то ли вздохом, то ли всхлипом, глядя прямо на него. - Нет, Бекки. Ты бегаешь и стараешься попасть в резерв олимпийской сборной, а если не получается, выбиваешь себе стипендию в колледж своими лабораторными по химии, - он не может избегать её полных готовых вот-вот вырваться наружу слез глаз, но и смотреть в них не может. – Кто-то же в нашей семье должен страдать от учебы еще кучу лет, да? - Я люблю тебя, Баки, - шепчет его сестра, резко и крепко обнимая его. – Ты самый лучший. Хочешь, забирай все мои макароны. - Ешь сама, хомяк, - смеется он сквозь слезы. – Хотя нет, я передумал, вкусные штуки, оставь мне парочку на завтра.

*** - Сержант Барнс! – скрежет Шури над ухом заставил Баки резко разлепить глаза. Первое, что он увидел перед собой - бессовестно-голубое, ничем не омраченное небо Ваканды. Через несколько секунд сфокусировавшееся зрение выхватило такие же строгие, как бывали у его матери, карие глаза принцессы и белые халаты её ассистентов немного позади. Он разделяет шум от жуткой, внезапно накатившей мигрени от обеспокоенного шепота вокруг. Ему не нужно ничьих объяснений, чтобы понять, что он, в приступе очередных воспоминаний, упал в обморок прямо посреди оживленной улицы Бирнин Заны. Его воспаленный мозг спазмами обрабатывал воспоминания, которым он, кажется, впервые за все прошедшее время, был не рад. Наоборот, кадры, пробегающие перед его широко распахнутыми глазами, словно кинолента, он лихорадочно анализировал с непонятным, холодящим ужасом, свернувшимся морским узлом внизу его живота. Он скорее подсознательно, чем отдавая полный себе в этом отчет, знал, какой именно дорогой ведут его воспоминания и к чему они его приведут. Он, по вполне понятным соображениям, не хотел ничего чувствовать. Не сейчас. Он был не готов. - Сержант Барнс, вы можете подняться? – вытащил его из оцепенения вопрос, заданный слишком громким для такой тоненькой девушки голосом.       Он хотел было опереться на руку, чтобы сесть, как почувствовал, что держит что-то в ладони. Он разжал пальцы и внимательно осмотрел пухлый потрескавшийся светло-зеленый кругляш чего-то съедобного. Он божественно сладко пах миндалём. Очень сильно и до боли знакомо. - Что это? – хрипло задал он Шури вопрос.       Она с полминуты смотрела на него как на человека, который явно выжил из ума. - Это макарон. Французское миндальное печенье. Сержант, что…?       Баки отправил в рот кусочек, смакуя приторную сладость десерта на кончике языка. - Триггеры, - просто ответил он ей. – Дурацкие триггеры.

***       Октябрь, будто облепивший весь Проспект-парк позолотой, вот уже вторую неделю радует ребят из Бруклина хорошей сухой погодой. Стив, который имеет хорошую привычку приходить на место встречи за двадцать или даже тридцать минут раньше назначенного времени, улыбается, едва только замечает Баки. Он неспешно поднимается на мост через речку, засунув обе руки в карманы рабочих брюк. Мышцы его ног ноют после ночной смены на стройке дуэтом с лопнувшими мозолями от турников на ладонях. Ему жарко, и он немного удивляется, замечая на плечах Стива пусть и расстегнутый, но все-таки теплый светлый плащ. - На случай дождя, - поясняет Роджерс, замечая недоуменный взгляд Баки. – Прогуляемся? - Да, но только до моей любимой лавочки, - с усталой улыбкой отвечает он, но смотрит куда-то мимо плеча друга. Недалеко от него, опираясь локтями на чугунный забор, стоит прекрасная, как воздушный эклер в новой кофейне на углу парка, девушка. У нее блестящие в лучах уютного осеннего солнца каштановые кудри и огромные, словно законсервировавшие в себе прошедшее лето, зеленые глаза. Он машет ей рукой, когда она его замечает. - Эй, Шеффилд! Куда пропадала? Девятнадцатилетняя студентка колледжа улыбается Баки, но он замечает какую-то скованность в её движениях, когда она поворачивается к ним. - Навещала родителей в Бостоне. Вернулась только вчера. Привет, Стивен, привет, Джеймс, - просто отвечает она. Стив смущенно кивает девушке в ответ на приветствие. - Как поживает твоя Стервелла? – интересуется Баки, криво ухмыляясь. После этого он делает пару шагов навстречу девушке, подумав, что это не повредит. – Что-то её не видно в наших краях. - Избегает встреч с тобой, очевидно, - насмешливо отвечает Шеффилд и почему-то скрещивает обе руки на груди. - Жаль, что я не пришелся по душе твоей Стервелле, мне нравятся прелестные блондинки, - Баки, как и последние пару лет, становится некомфортно рядом со своей соседкой, но он старается не подавать виду. - Её имя Элла, Джеймс. Э-Л-Л-А. Не стоит быть таким грубым. Тебе всего лишь отказали в свидании, - осаживает его девушка. – Ей просто не по душе твой беззаботный нрав и некоторая невоспитанность. - Брось, Шеффилд, я очень учтив, - через силу улыбается Баки, сверкая зубами. – Ей не по душе мое незавидное материальное положение и две работы. Шеффилд, кажется, выглядит такой же растерянной, как и наблюдающий за этим разговором чуткий Стив. Баки вздыхает, понимая, что немного перегнул палку, когда указал на черту, которая уже давно разделила пополам их квартал, отгораживая старенькие дома Барнсов, Хиллов и Уокеров от новеньких кричаще-красных черепиц над головами Томпсонов, Морганов и Легран. - У Бекки травма ноги. Больше не сможет бегать, - сухо и на порядок тише сообщает ей Баки, испытующе глядя на Шеффилд. – Она ходит на курсы медсестер по вечерам. Очень расстроенная. Думал, ты заглянешь вечером. Она очень скучает по тебе. Шеффилд теребит край кардигана и неуверенно кивает головой. - Может быть, завтра? – спрашивает она, глядя куда-то мимо Баки и Стива. – Я только приехала, мы договорились встретиться с Чарльзом. Баки почти тошнит от её манеры называть всех полными именами. - С Купером? – задает он вопрос, на который заранее знает ответ и тут же добавляет, надеясь пристыдить. - Они тоже в доме кровлю сменили, да? Шеффилд молчит, неловко переминаясь с ноги на ногу, после чего вдруг резко взмахивает руками и, сделав пару шагов назад, фокусирует взгляд на Баки. - До свидания, Стивен. Увидимся, Джеймс, - и она исчезает в золотистой листве растущих у берега плакучих ив. Баки лишь хмуро качает головой и позволяет Стиву увести себя на противоположный берег.

***       Он нервными движениями руки рисовал её лицо на чистой странице рядом с последней записью в его ежедневнике, жалея, что в его распоряжении нет маркеров цветовой гаммы осени в Бруклине. Карандаш с легким шорохом царапал бумагу, вырисовывая спирали её волос и пухлые губы, которые немного скованно улыбались ему с бумаги. Он проводил каждую линию жирно, с надрывом, будто бы это могло вытащить её настоящую из его памяти и перенести из осени 1939 года в его палатку. У него в голове, словно носки в современной стиральной машинке, перекатывались вопросы, которые он бы хотел задать Стиву, надеясь, что тот был достаточно осведомлен о его отношениях или недоотношениях с Шеффилд. Почти закончив рисунок, он нечаянно задел стакан с недопитым американо. Остатки кофе выплескались прямо на свежий скетч, и Баки, разозлившись, швырнул полупустую кружку в стену палатки. Он быстро оглядел помещение, схватил первую попавшуюся в его поле зрения тряпку, которая на поверку оказалась его футболкой, и принялся вытирать жидкость с рисунка. Тщетно. Бумага пошла волной и окрасилась в насыщенный коричневый цвет. И неожиданно все встало на свои места. Он зачарованно смотрел на девушку с мокрого листа бумаги и улыбался, чувствуя, как что-то большое и уютное накрывает его с головой. Позже он накорябал внизу вопрос, который в данный момент времени интересовал его больше всего. «Как тебя зовут?».

***       Баки трижды, как в детстве, стучит в дверь, и пару секунд медлит, прежде чем войти. Посреди своей заваленной медицинскими книжками и бинтами комнаты Бекки гладит свои рабочие белые передники, что-то напевая себе под нос. - Привет, Баки, - улыбается ему сестра, не поднимая головы. – Как смена? - Глупый Эрни уронил себе молоток на ногу, - сообщает он, прикрывая за собой дверь. - Повезло, что сегодня не моя смена в больнице, - смеется Ребекка. Баки, переступая с ноги на ногу, медлит с вопросом, застывшим на кончике языка. - Мама сказала, что Шеффилд заходила тебя проведать. Бекки понимающе ухмыляется, с усердием разглаживая залом на белоснежном хлопке, но виду не подает. - Да, рассталась со своим Купером. Говорит, теперь все в колледже делают вид, что не знают, как её зовут, и это даже хуже, чем ее первый день в новой школе. Тогда она хотя бы могла разговаривать с нами. - Рассталась? – ошеломленно переспрашивает Баки у сестры. – Постой, это значит, что они … встречались? – он замирает, думая о том, может ли быть все настолько серьезно. - Да нет, - отмахивается Бекки, вешая выглаженный передник на спинку стула. – Ну, точнее, он думал, что да, встречаются, а на самом деле нет. Пришел делать предложение, а она ему отказала. Тетка ей такое устроила, - сестра закатывает глаза так сильно, что на секунду видно лишь жуткие пустые белки. Баки, осведомленный о непростом характере мадам Легран, лишь кивает. Мысли в его голове сменяют одна другую быстро, словно играют в чехарду. - И ты её пожалела, бедняжку? – иронично вздыхает Баки, стараясь запрятать свою непонятную радость глубоко внутри. - Мы подруги, Баки, - ворчит Бекки, присаживаясь на свою кровать. – Просто она учится в колледже, а я – работаю медсестрой, и мы реже общаемся. Чарли, конечно, тоже жаль, - ни с того ни с сего добавляет она. – Но зато он хоть в её книгу попал. - Книгу? – удивляется Баки и тут же вспоминает, о чем идет речь, когда Бекки, заговорщицки подмигнув, показывает ему несколько одинаковых тетрадей, перевязанных коричневой ленточкой. – Дай угадаю, прекрасный лорд Чарльз, рыцарь в сияющих доспехах? - Нет, он главный … как там … антагонист, - улыбается сестра, поглаживая в руках хвостик ленточки. – За рыцаря там, похоже, доведенный до идеала светлый образ благовоспитанного Стивена Роджерса. - Стива? – в который раз за вечер изумляется Баки. Он уверен, что в списке того, что знала о его друге Шеффилд, значатся всего два пункта: его имя и то, как он выглядит. – С чего ты взяла? Бекки вздыхает, прижимая тетрадки к груди. - Понимаешь, он такой … хороший, надежный, добрый, веселый парень. И зовут его Себастьян. Ну, на букву «С», понимаешь? И глаза у него бирюзовые, цвета штормовой морской волны, что яростно разбивается о каменный берег, - прикрыв глаза, наверняка цитирует Ребекка. Сама она так поэтично чужой цвет глаз не описала бы. – Только волосы почему-то темные. Странно. - Дай почитать, - хрипит Баки, протягивая руку к тетрадкам. Он видел выразительные ледяные глаза Роджерса тысячу раз. Но это не бирюза. А Шеффилд, он уверен, разбирается в оттенках куда лучше, чем он. - Ну вот уж нет, - возмущается сестра, прижимая тетрадки к себе еще сильнее. – Тебе не разрешали. Иди вон с подружками своими гуляй. - Бекки, дай сюда, - чуть ли не по слогам командует Баки. - А ты сначала догони, - показывает ему язык девушка, поднимаясь с кровати. – Я даже после травмы бегаю быстрее тебя. Оба хохочут, когда Баки, со смиренным выражением лица, хватает её выглаженный белый передник со спинки стула и размахивает им словно белым флагом.

***       Он медленно сжал и разжал металлические пальцы своей новой руки. Вибраниум был легче стали и реагировал на Баки куда более чутко, чем его предыдущий протез. Он поднял со стола хрупкий планшет, немного повертел его и с успехом положил его обратно. Баки принялся было искать застежку, решив, что все в порядке, но Шури и Т’Чалла настояли на дополнительных тестах. Они тренировались весь день, и под конец еще не окрепшему после приступов мигреней и обмороков Барнсу казалось, что его новая рука болит наравне с остальным телом. Его воспитания, однако, хватило на то, чтобы поблагодарить брата и сестру за проделанную работу. Т’Чалла легко улыбнулся, выразив надежду на то, что рука из вибраниума, которую сделали на всякий случай, ему еще долго не пригодится. Баки разделял надежды короля по этому поводу, на войну ему не хотелось. - Ничего не слышно от Стива? – между делом поинтересовался Баки у короля. - Нет, Белый Волк. Ничего нового.       У Т’Чаллы почему-то не хватило духу рассказать улыбающемуся Барнсу о том, что сегодняшним утром, судя по снимкам, полученным со спутников, давно молчавший Биврёст вновь открыл радужный коридор на улице Нью-Йорка.

***       Он возвращается домой в холодных сумерках декабря 1941 года. Привычная дорога занимает у двадцатичетырехлетнего Баки чуть ли не вдвое больше времени, чем у него же десятилетней давности. Он неспешно измеряет шагами уже покрывшийся тонкой корочкой льда тротуар вдоль знакомых, щедро увешанных рождественскими украшениями и гирляндами домиков, чувствуя приятную тягучую боль в каждой из его мышц. Он уволился со стройки пару дней назад и теперь проводит все своё свободное время в спортзале, занимаясь боксом, бегом и стрельбой. Последнее получается у него особенно хорошо, и Баки жалеет, что он никогда не просил отца научить его стрелять раньше. Может быть, тогда бы у него появился еще один повод для гордости за своего сына. Этого Баки уже никогда не узнает. Он разочарованно сглатывает и сворачивает в знакомый проулок, мельком оглядывает до боли знакомый двор и направляется к крыльцу дома, где его ждут мама и сестра. - Здравствуй, Джеймс. Он оборачивается и видит съежившуюся на ступеньках крыльца дома напротив Шеффилд. Выглядит она неважно. Даже в полумраке вечера заметно, насколько распухли от слез её глаза, и как ей не идет старый вытянутый свитер поверх платья. Баки хмурится, резко сокращая с ней дистанцию. - Привет, Шеффилд. Извини, не заметил тебя в такой темноте. - В этом и весь смысл, - тянет она, вымучивая улыбку. – Не быть слишком заметной. Он, не раздумывая, садится с ней рядом на ступеньку и аккуратно накрывает её ледяную ладонь своими руками. Надо же, они никогда не держались за руки. Шеффилд натянуто всхлипывает, и Баки, надеясь, что в такую темень все равно их никто не увидит, легонько тянет девушку на себя. Она упирается лбом в его левое плечо и, кажется, плачет. Второе «никогда» за этот вечер накрывает его невообразимой тоской – он не самый чуткий человек в мире и не знает, как вести себя в таких ситуациях, тем более, когда дело касается загадочной Шеффилд. Он вдруг вспоминает хриплую истерику Бекки в вечер после похорон, где она не проронила ни слезинки, и её отчаянные просьбы не лезть и оставить её в покое. «Тут не сработает», - думает Баки, монотонно и медленно поглаживая ладонь девушки большим пальцем левой руки. Он уже полез. - Ты чего здесь сидишь, холодно же, - тихо бормочет он ей спустя некоторое время, когда Шеффилд, похоже, успокаивается и сбивчиво извиняется за то, что расклеилась, вытирая щеки свободной рукой. - Отвергла очередное предложение руки и сердца от Купера. Тетя Софи рвет и мечет, - поясняет она, стараясь не пересекаться взглядами с Баки. – Хочу поскорее закончить колледж и переехать на Манхэттен. Баки понимающе кивает головой, надеясь, что она продолжит диалог сама, потому что сейчас все его мысли занимает борьба здравого смысла с непреодолимым желанием нанести бывшему другу совсем не дружеский визит. - Потом она заставила меня наряжать елку и украшать крыльцо, - Шеффилд смеется с нотками истерики в голосе. – Представляешь, кругом война, Пёрл-Харбор, а мы тут … шары вешаем…, - она разводит рукой. На крыльце дома Хиллов, как по волшебству, загораются молочно-белые огоньки гирлянд. Теплый свет отражается от лица девушки, и Баки вдруг думает о том, что она очень красивая, даже с красными от слез глазами. Между ними на пару минут повисает уютное молчание, прерываемое лишь шумом от помех в эфире радио из кухонного окна мадам Легран. - Я пойду в армию в январе. Если меня возьмут, конечно, - вдруг говорит ей Баки и чувствует, как ее чуть-чуть согревшаяся в его руках ладошка тихонько сжимается в кулак. Они оба знают, что его точно возьмут. - Я и не сомневалась, - улыбается она с горечью. - Даже я сомневался, - удивляется Баки, глядя на Шеффилд. – Как ты…? - Я помню мальчика, который заступился за меня перед пятью другими ребятами одиннадцать лет назад. Такие как ты не будут сидеть сложа руки, Джеймс. Баки довольно улыбается, хватая в свою ладонь её свободную руку. - Да, ты очень точно описала эту сцену в своей книге, мне понравилось, - он медленно выговаривает слова, наблюдая за сменой выражений на её лице как за фейерверками четвертого июля. – Себастьян просто герой. - Как ты…? Как Бекки…?! Эй! – она возмущенно вырывает свои ладони из его рук и легонько бьет его по плечу. – Кто разрешил? - Бекки просто не умеет прятать ценные вещи, не обижайся на неё, - веселится Баки, снова поймав её длинные пальцы. – А тебе нужно было тысячу раз подумать прежде, чем позволить ей хранить твои рукописи в доме, где живет Джеймс Бьюкенен Барнс. Она молчит, лишь изумленно моргает. Еще не высохшие на ее ресницах капли блестят в свете гирлянд как маленькие бриллианты. Она сдается и громко, на выдохе, хохочет, снова прижимаясь лбом к Баки. Он, немного помедлив, зарывает пальцы левой руки в её темные кудри, думая о том, как много времени было потрачено зря. - Значит, война, - хмуро говорит она, поднимая глаза на Баки, и морщится, когда он согласно кивает головой. - Бекки тоже? - Я думаю, что да. Она ведь медсестра. - А что будет с вашей мамой, Джеймс? – задает она вопрос, который вот уже несколько дней подряд висел в его сознании без ответа. - Надеюсь, что Стив присмотрит за ней, пока нас с Бекки не будет, - проговаривает он единственный пришедший ему на ум выход из ситуации. - Эй, я тоже могу присмотреть! Почему нет? - А как же Манхэттен, Шеффилд? - улыбается Баки, глядя, как она трясет головой из стороны в сторону, и её беспокойные кудряшки рассыпаются по плечам. - Да какой еще Манхэттен, скажешь тоже, - улыбается девушка. – Кто в здравом уме переедет из прекрасного Бруклина? Ну уж нет, мы будем ждать вас здесь. Что-то внутри Баки стягивает его холодным, металлическим страхом, который играет на контрасте с красивой рождественской мелодией по радио. Он, в попытках отделаться от этого странного чувства, поднимается со ступенек и протягивает своей леди руку. - Что? – недоумевает она, но поднимается вслед за ним. Он ведет её на дорогу, разворачивает к себе и, уже в который раз за этот противоречивый вечер, берет ее замерзшие пальцы в свою ладонь. Вторая его рука скользит по её спине, замирает на талии и чуть притягивает её к себе. - Я надеюсь, вас там хотя бы научили танцевать, в этом вашем колледже, - шепчет ей на ухо Баки, сперва чуть наклонившись и носом убрав кудряшки с её лица. Его губы легонько касаются её щеки, когда он отстраняется. От нее пахнет миндалём, как от того французского печенья. - Да ладно, Джеймс, меня больше интересует, не отдавишь ли ты мне все ноги, - так же на ухо отвечает ему Шеффилд, поднявшись на носочки. - Есть только один способ проверить, мисс. Они кружатся в медленном, не очень грациозном танце, иногда поскальзываясь на обледенелом асфальте. Она крепко цепляется за его плечо, когда он принимается что-то нашептывать ей на ухо. У него перехватывает дыхание каждый раз, когда она, не отрываясь, смотрит на него своими еще немного опухшими зелеными глазами. Они выдыхают клубы пара изо рта и смеются, будто не чувствуя замерзших ног. Этим вечером в Бруклине только он, она, хрипящее радио да мерцающая где-то вдалеке рождественская гирлянда. Он нежно целует её на крыльце дома её тети, аккуратно приподняв пальцами левой руки её подбородок. Он чувствует её цепляющиеся за ткань пиджака на его плечах пальцы и подается чуть ближе. Она обещает ему больше никогда не встречаться с Чарли Купером. Он обещает ей не танцевать ни с кем, кроме нее. Она обещает прийти к ним в гости на Рождество. Он обещает ей остаться в доме её тети завтра на ужин. Она обещает присматривать за его мамой, пока его не будет. Он обещает вернуться с войны. Каждое обещание, которое они скрепляют поцелуем, крепко оседает у него в голове. Он еще долго обнимает её, накинув на её плечи свой пиджак, прижимая к себе так сильно, будто она – самое ценное в его жизни сокровище.

***       Баки не сразу понял, что происходит. Ему сообщили, что скоро приедет Стив, а после выдали новую бионическую руку. Он неспешно надел её в своей палатке, пытаясь отогнать от себя наклевывающуюся мигрень. Было не до того. Ему не хватило времени, чтобы записать последнее воспоминание в ежедневник, но он был уверен, что теперь он не забудет ни малейшей детали, пусть даже живучая ГИДРА снова влезет в его голову со своими ржавыми рассветами и девятыми товарными вагонами. Всё это время Барнсу нужно было что-то, что оберегало бы его от самокритики и чрезмерного пессимизма, когда дело касалось других, не самых приятных для него воспоминаний, и он, кажется, нашел, а точнее, вспомнил свой талисман.       Однако чувство дикой, всепоглощающей вины пожирало Баки изнутри. Он ведь не сдержал своё обещание. Он нарушил слово, которое дал тогда под Рождество девушке с волосами цвета американо. А она наверняка ждала его дома, в этом он не сомневался. И теперь декабрьский вечер 1941 года снова просил Джеймса вернуться с войны. Вернуться, чтобы, наконец, задать Стиву те, самые главные вопросы, дописать очередную главу своей жизни и, может быть, по осени слетать в Бруклин.       Джеймс Бьюкенен Барнс окинул взглядом палатку и, спрятав ежедневник под подушку, вышел наружу, навстречу Стиву и неизвестности.       Значит, война.