I'm fine

      Проблемы, которые множатся. Огромные проблемы. Их отголоски или целые куски. Они вечные. И на самом деле они решаемые, каждая по отдельности, но не во всей этой отвратительной куче. Настолько глупые, казалось бы, но, сука, вечные, с завидным постоянством лезущие изо всех щелей одна за другой. И каждый раз мир рушится. Каждый чертовый день, час, минуту. Попытка — провал, в очередной раз — неудивительно. Привычно даже. Бетонная плита против хрупкого тела. Я пытаюсь, честно, но одного взгляда достаточно, чтобы провалиться в ад — леденящий, откровенно выжигающий изнутри. Мерзнуть — вторая моя привычка после провальных попыток решить и изменить хоть что-то. Третья привычка — отводить взгляд. Я мог бы (нет) спрятаться далеко, уехать на другой конец света, в вечное лето, но причины моего нахождения здесь очевидны: мама, папа, милая младшая сестричка. Из ценностей — только они, поэтому вот он я, тут, как горошина на огромной белой тарелке.       Смотрю в себя, вижу: черные дыры. Они светятся. Черное сияние. Вместо души прозрачные чернила — ненависть к миру, к людям, к себе. Терпеть себя, как и решать эти проблемы, нет больше сил, поэтому с разбега — в одну из черных дыр с головой: — Я люблю тебя.       Взгляд, переполненный отвращением и чем-то еще, не хочу всматриваться. Закрываю лицо ладонями, я бы ушел даже, но болезненная хватка за запястье, но горячий, пропитанный презрением шепот в левое ухо: «Я знаю». Емко, цепко, понятно. Мне даже не страшно, я знал, что так и будет, но — теплившаяся где-то на самом дне надежда. На что я надеялся? Рассчитывать было не на что с самого начала, и это теплившееся сгорело, не успев осветить.       Громкие крики давят на перепонки, я выдыхаю, знаю, что теперь станет все по-другому, станет не хуже, но говна я хлебну сполна. Я в нем утону.       Погрязнуть в грехах, но увидеть истинное в себе — высший дар, каким могла побаловать меня эта жизнь. Любовь — все та же черная дыра, только с белой окантовкой. Может быть, я неправильно понимаю любовь, ее признаки, ее черты. Любовь — фикция. Моя личная фикция, с оттенком красного, где неоном светится «Danger». — Я люблю тебя, — шептать тихо, ночью, чтобы захлебнуться в ненависти и отвращении к себе. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я не смогу так больше.

***

— Я вчера шарился в интернете и… — о, вы знаете этот момент, когда заходишь куда-то и все резко замолкают?       Взгляды, полные безразличия? Ненависти? Презрения? Я не знаю, стараюсь не смотреть, опять же отвожу взгляд, кусая губы, чтобы не закричать от страха: боюсь, что они все знают. А они ведь и вправду знают, кто-то был там, слышал, наверное. Я не говорю тихо, скорее слишком громко и порывисто, но редко, потому что не с кем, да и не хочется особо. Мои шаги будто набат — так громко и тревожно звучат; я торопливо (трусливо), почти бегом дохожу до своего места и сажусь. Вдох-выдох. Самое сложное — сделать вид, что тебе все равно, и в этот раз госпожа удача благоволит мне: ни бегающего взгляда, ни дрожащих пальцев. Первый этап пройден. Чекпоинт. Выдох. До финиша — прямая бесконечная, уходящая в минус. Впереди миллиарды чекпоинтов. Вдох.       Я достаю тетрадь, ручку, карандаш, раскладываю ровно, строго в определенном порядке. Ручка справа от карандаша, тетрадь строго рядом с краем парты. Педантичность — моя четвертая привычка. Идеальный порядок везде, кроме мыслей.       Аккуратно вешаю сумку на спинку стула, корпусом полностью отворачиваясь от парты. Когда поворачиваюсь, то почти кричу, теряя хрупкое самообладание, на деле же издаю еле слышный хрип, но и его вполне достаточно, чтобы глаза, с насмешкой смотрящие сверху, наполнились неоновым красным, а губы (черт возьми, эти губы!) разъехались в подобие улыбки, словно тонкую кожу разрезали бритвой. О, нет. О, да. Не ведись, ты же знаешь, что за этим скрывается, что последует. Умолять себя в очередной раз уже не так мерзко. Я выдерживаю взгляд, не отвожу, удивительно, правда? Рот раскрывается в немом «А», но неон сменяется темнотой, заставляя меня захлопнуть рот ради собственного блага.       Ты — моя пятая привычка.

***

      Тонкие руки, словно ветки, торчащие из-под черной футболки; черные, жесткие волосы; затравленный взгляд; родинка. Если бы у Чон Чонгука спросили, что он знает о Ким Тэхене, он в ответ лишь пожал бы плечами, мол, да кто его разберет, этого заморыша, кому он нужен-то. — Я люблю тебя, — руки-ветки, черная челка, слегка прикрывшая темно-карие глазища, родинка.       Ким Тэхен не меняется, сколько бы его ни знал Чонгук. Казалось, они знакомы всю жизнь. На деле же — лет пять-шесть, не больше. И сейчас, здесь, пойманный за рукав (врасплох) Чонгук недоуменно смотрит на Тэхена и прекрасно понимает, что тот сам подписал себе приговор и, возможно, это конец. Один из них перешел черту, которую никто не смел пересекать, балансируя на грани миллиарды минут.       Они познакомились, когда Тэхён с семьей переезжал в дом, где жил Чонгук. Он тогда по доброте душевной предложил помощь мальчишке, что не мог управиться с тремя коробками сразу. — Отвали.       Чонгук потом узнал от мамы, что Тэхен его ровесник и будет учиться с ним в одной школе. Попытаться добиться его расположения стало первостепенной задачей. Понять внутренний мир, заползти в черную коробку. Но чем ближе был Чонгук, тем дальше был Тэхен. Их семьи сдружились, часто захаживали друг к другу в гости, чаи с тортом, просмотры футбольных матчей, простая болтовня. Скука. И если Чонгука все вполне устраивало, то Тэхен редко выходил из своей комнаты в такие моменты, только если его мама, прекрасная женщина по мнению Чонгука, не заставляла его выползать из своей норы, но и в этом случае Тэхен сидел с каменным лицом, не обращая ни на кого внимания. И Чонгук бесился, серьезно.       В школе Техён особо ни с кем не общался, отмалчивался почти всегда, отвечая лишь на вопросы преподавателей. Чонгука до трясучки в руках раздражало это. Что ему нужно было сделать, чтобы Тэхен заговорил с ним? Ох, как ему этого хотелось. Мечта просто подружиться стало чем-то более страшным. Навязчивым желанием. Манией. Не зависимостью, нет (да). Чонгук словно черствел изнутри, становясь напрочь отбитым. Вечная апатия Тэхена подталкивала Чонгука к дурным поступкам: он делал все, чтобы вырвать из Тэхена хотя бы слово. Приходил в школу, игнорируя форму, в футболке с красноречивой надписью «Fuck off», грубил преподавателям, издевался над неудачниками, лишь бы увидеть этот осуждающий взгляд. Тэхен ведь хорошо воспитан, он уступит место бабушке в метро, поможет учителю донести стопку тетрадей, проблема была лишь в игнорировании внешних раздражителей в виде одноклассников и, конечно же, Чонгука. У Тэхена нет друзей, он в столовой сидел один, не ходил никогда в школьные походы, предпочитая отсиживаться дома, за учебниками. Чонгук все еще бесился.       Аккуратно застегнутый воротничок рубашки, отглаженный пиджак, стрелки на брюках — бесит. Чонгук думал о том, чтобы смять эту рубашку, чтобы Тэхён не был таким идеальным. Правильный мальчик, холодный принц, блять. Чонгук закатывал глаза, сжимал руки в кулаки. За что? Почему?       Однажды Чонгук не выдержал, поймал Тэхена после занятий, прижал к стенке, скалясь, но так и не смог ничего сделать, потому что больно. Эти глазища из-под челки, руки-ветки, такой неуклюжий, черт возьми. И тёплый. Чонгука внезапно затопило такой нежностью, хоть выгребай. И он отпустил, ничего не сделав, пугаясь самого себя. — Придурок, — все, что удалось тогда услышать Чонгуку. Но именно это стало точкой отсчета. Чонгук уже тогда понимал, что ничем хорошим это не закончится, но отчета себе не отдавал и отмахнулся от этой мысли.       Сейчас Чонгук улыбается, видя затравленный взгляд Тэхена. Он добился своего, Тэхен обращает на него внимание. Глаза, наполненные страхом, страхом из-за неизбежности происходящего — то, о чем мечтал Чонгук. Они давно повзрослели, и все эти школьные штучки Чонгук оставил далеко позади; теперь у него другие методы. Тэхен научил его влюбленно ненавидеть. Когда Чонгук понял? Желание привлечь внимание переросло в желание обладать. Не только телом — это слишком избито, — ему хотелось обладать Тэхеном как человеком, его мутной душонкой, не менее мутной, чем его. Чонгук знает: у Тэхена внутри дыры. Тэхен сам одна большая сплошная дыра вперемешку со страхом и чем-то еще, таким тяжелым и невесомым одновременно. Только проблема заключается в том, что Чонгук не умеет любить (впрочем, как и Тэхен) и выражает это приступами почти неконтролируемой агрессии.       Чонгуку нравится на самом деле, он тащится от такого Тэхена. Он тащится от любого Тэхена, но сейчас — особенно. Он чувствует, как по венам расползается нечто такое, что заставляет его испытывать столько нежности и ненависти одновременно.       А еще Чонгуку нравится видеть кровь на лице Тэхена. Расцветающие синяки словно карта звездного неба для него. Он может долго водить по ним пальцами, поглаживать, надавливать, выбивая один за другим выдохи, наполненные сожалениями и смирением. Чонгук не избивает Тэхена. Он любит.

***

      Мне страшно до одури. Я боюсь. Никто не может мне помочь. Я понимаю, что нужно Чонгуку, и мне страшно от этого. Все зашло слишком далеко. Я настолько низко пал, смог признаться такому человеку, как он. Нет, не признаться. Полюбить. И это пугает. Я люблю. Чонгука. Сами по себе эти слова пугают до чертиков. Он никогда не говорил ничего мне напрямую, но я все знаю. Мы никогда толком нормально не разговаривали, а мне хочется разговаривать с ним. Часами, сутками. Постоянно. Я хочу знать о нем все, как он хотел выдавить из меня хоть слово когда-то. Он изменил меня. Я избегал его, но он сделал просто все, чтобы я не смог отвести от него взгляд. Чонгук вслед за мной поступил в тот же университет. Не могу соврать — это мне безумно льстит. Я не могу без него, а он не может без меня. Только никто из нас никогда в этом не признается.       Однажды, на последнем году старшей школы, у Чонгука появилась девушка. Короткие волосы, маленький рост, худенькая такая. Запугать ее не стоило особого труда даже мне. Я видел потом, как Чонгук усмехался, проходя мимо меня. Мы не были вместе, но и к друг другу никого не подпускали.       У меня нет друзей, у Чонгука — сотни. Я ненавижу шум, черный цвет и психологические определения. Чонгук ненавидит меня. А мое признание было лишь делом времени, и он знал это. Он видел все мои черные дыры, он изучил каждую из них и даже поковырял пальцем, словно пятилетний ребенок, который только начал познавать окружающий мир.       Я проиграл. Конец игре.

***

      Если бы у Ким Тэхёна спросили, что он знает о Чон Чонгуке, он в ответ бы восхищенно выдохнул и ушел, потому что он не намерен говорить о том, что принадлежит ему безоговорочно.

***

      Тэхён вздрагивает и едва не роняет ручку, когда телефон вдруг начинает вибрировать. Он игнорирует злобный взгляд преподавателя, что читает лекцию. «Вечером» — первая. «Ко мне» — вторая. От абонента ЧЧГ. Тэхён замирает, потому что знает, что это значит.       Тэхён дуреет, стоя перед дверью. Он не должен быть тут, но дрогнувшей рукой выжимает из дверного звонка всё. И жмурится. Чонгук открывает дверь с непроницаемым лицом, отходит на шаг, впуская в квартиру. Тэхён проходит, скидывает обувь небрежно и по прямой двигается на кухню, чтобы заварить себе чай. Ему можно, а Чонгук ничего против и не имеет. Это далеко не первый раз, когда Тэхён вот так молча заходит на кухню, чтобы сделать себе чай с тремя ложками сахара, и Чонгук всегда терпеливо молчит, смотрит, выжидает. Тэхен кончиками пальцев водит по ободку кружки и вдруг улыбается. Эта его улыбка ярче любого фонарного столба, солнца, этого мира, и Чонгуку вот совсем не хочется резать его душу сейчас. Чуть позже. Дайте ему еще пару минут, потому что после этих улыбок даже дышать с трудом выходит, не то что говорить. Чонгук резко выдыхает; вздергивает подбородок. Положить руки на плечи Тэхену — раз. Наклониться к уху — два. Провести носом — три. Тэхён под руками — каменный, холодный мрамор, греческий курос. Чонгука ведет. Он сжимает пальцами сильнее, сминая бесконечно черную футболку, глаза свои прикрывает, едва сдерживается. Тэхён откидывает голову на грудь Чонгука, обнажая себя. Нет, одежда всё еще на месте. Секс не то, что им нужно, хотя и он бывает, резкий, болезненный, с синяками, слезами из воспаленных глаз, но не сейчас. Всё, что их объединяет, — это боль. Взаимная, обоюдная боль, одна на двоих, и они наслаждаются ею, растягивают. Боль между ними бесконечная, как километры проводов. — Хочу, чтобы ты повторил это.       Тэхён вздрагивает, но молчит. Он не сможет сказать это, невозможно, Чонгук играет не по правилам. Пальцы сжимают так сильно, так сильно, что хочется закричать, но Тэхён молчит. — Скажи, — шёпот, отдающийся эхом в черепной коробке.       Тэхён глотает свою боль, открывает рот и хрипит: — …Люблю.       Чонгук кивает удовлетворенно, обнимает, согнувшись в три погибели. Тик-так. Секунда тянется целую милю. Почему Тэхён позволяет каждый раз? Почему Чонгук так нуждается? — Ненавижу. Тэхён, я так тебя ненавижу. — Я знаю.       Тэхён вспоминает почему-то их первый секс, на следующий день после признания. Чонгук ловит его возле подъезда за руку и, не говоря ни слова, тащит к себе. Там смотрит, говорит своими этими глазами, Тэхёну и слов не нужно. В комнате Чонгука было холодно, открытое окно раскачивало занавески, кожа покрывалась мурашками и поцелуями. Тяжелые вздохи аккомпанировали дыханию улиц, слёзы прятали лицо. Тэхёну хотелось принадлежать, и он фактически добился своего. И это стало еще одной дырой внутри него.

***

— Заткнись и посмотри на меня.       Тэхён вообще-то молчал, но Чонгуку виднее. Он смахивает чёлку со лба и смотрит. Чонгук на грани. Его руки мелко подрагивают, а сам выглядит отвратительно. — Паршиво выгля… — Заткнись нахуй, пока я тебя не придушил.       Тэхён вздрагивает, понимает ведь, что это не простая угроза. Решение сходить на свидание с Хосоком — пиздец. Решение забыть, оставить, запихнуть в старый ящик и никогда не открывать — пиздец. Чонгук обо всём узнал — пиздец. Тэхён кусает губы. С Хосоком ничего не вышло, у Тэхёна не хватило смелости даже прийти на место встречи, потому что Чонгук. Ни больше, ни меньше. Девяносто девять из ста процентов. Одного факта, что Тэхён посмел согласиться, хватает на то, чтобы Чонгук бешеным псом налетел на Хосока в коридоре университета.

***

— Чонгук, нет. Не надо.       Прямой отказ? Впервые. Чонгука клинит, он сильнее затягивает ремень на запястьях, заставляя давиться унижением. Больно. Больно. Больно. Внутри режет, скребётся. Тэхёну хочется кричать, только сил нет. Он смаргивает слёзы, ему невыносимо хочется обнять Чонгука, потому что ну я же знаю, что ты не хочешь этого делать, пожалуйста, я люблю тебя.       Уже не чёрные дыры. Хуже. Глубже. Тэхён сходит с ума, только Чонгуку в разы хуже. Чонгук смотрит на мокрые следы от слёз — и у него самого будто позвоночник с громким хрустом пополам. Он оседает на пол, утыкается лицом в тэхёновы коленки и рыдает. Без звука. Прости, что я так люблю тебя.

***

      Чонгук удивленно моргает, когда смотрит на улыбающегося Тэхёна. Тэхён. Улыбается. Сука. Внутри коротит, орут сирены, господи боже, вызовите скорую. Чонгук медленно встает и направляется в сторону столика, где сидит Тэхён. Не один, да. Запястье чешется так, что хочется расцарапать в кровь и выдрать вены к чертям. Чонгук пихает руки в карманы, тянет улыбку на лицо. — Ну привет.       С лица Тэхёна сползает улыбка, он смотрит на одногруппника, что подсел к нему в столовой во время обеда, а после с опаской поглядывает на Чонгука. — Свалил отсюда, — льдом голоса можно полосовать кожу. — Останься, — не одногруппнику.       Парнишка вскакивает, роняет что-то с подноса и уносится прочь. Чонгук наклоняется к лицу Тэхёна: — Ненавижу, — запечатать поцелуем, клеймо, не иначе.       Половина столовой, как в нелепом фильме, наблюдает за ними, а у Тэхёна руки трясутся не меньше, чем у Чонгука.

***

      Все ранние проблемы кажутся сущей ерундой. Вот они оба сейчас здесь, Чонгук обнимает Тэхёна. Нет, не так, как это делают влюблённые. Так обнимают обезумевшие, потерявшие всякий страх. Тэхён не может пошевелиться и понимает: сейчас что-то произойдёт. Это будет концом. Нет. Конца нет. Есть «Я люблю тебя» и «Ненавижу тебя». Между ними знак «равно». Уравнение решено. Икс и игрек — неразделимы.

***

      Заплаканное лицо женщины с растрепанными волосами. Наверное, она догадывалась о чем-то таком, но отказывалась верить. Психотерапевт говорил ей, но она не хотела верить. Осуждающие взгляды повсюду. Полицейский опрашивает напуганных соседей, которые косятся в её сторону. Она сжимает в руках ключи от квартиры, в которую никогда больше не сможет войти. Два трупа, что там лежат, — весомый аргумент для переезда. Насильственная смерть и самоубийство. Ни записки, ни слова. Ни-че-го. Женщина опять отказывается верить, но она сама же видела всё собственными глазами.

***

      Ким Тэхён. 23 года. Мужчина. Причина смерти: компрессионная асфиксия.       Чон Чонгук. 22 года. Мужчина. Причина смерти: острая кровопотеря, самоубийство.