ctrl_delete «гэвин»

             Повреждения Коннора не смертельны, хоть и выглядят плачевно: левая нога в колене вывернута под неестественным углом, в боку зияет сквозная дыра от стальной балки, на которую он напоролся при падении с заброшенной высотки. «Паркурщик хренов, чтоб тебя трояны драли», — комментировал Гэвин, снизывая его с арматуры — осторожно, точно бабушкин фамильный сервиз с верхней полки буфета, — и тут же завалившись с ним на стылую землю. Всего трёх вещей Коннор боялся, действительно боялся, как порядочный девиант: высоты, с которой пятью минутами ранее навернулся, мороза, пробирающего до скелета-каркаса, и деактивации. И если первые два на пробу оказались не столь страшны, то третьего Коннор решительно не допустит, не сегодня. Но Гэвину он об этом сообщать не спешит, потому что тоже научился быть мудаком, и потому что ему слишком нравится, как тот спутывает его волосы своими липкими от тириума пальцами.       У Рида волчком в голове мечется осознание, что с этого пластикового говнюка станется вот сейчас моргнуть — и перегореть, окончательно и бесповоротно. Тот ухмыляется хитро, будто обладает знаниями, утаёнными от Гэвина, но по сути дело обстоит с точностью до наоборот.

***

      Когда всё идёт по известному месту впервые, на носу двадцать четвёртое декабря, на крыльце полицейского департамента — Коннор, а на уме Гэвина — ни одной трезвой мысли. Мало того, что новогодний корпоратив — сам по себе повод пригубить, так к тому же Фаулер, оценив выслугу и высокую раскрываемость Рида за минувший год, пообещал повысить его до сержанта, и в полку́ причин налакаться до безобразия прибыло. Коннор, не беря в расчёт ещё парочку сотрудников-андроидов, на ногах стоит твёрже всех присутствующих, и это выступает главным аргументом к тому, чтобы отправить его встречать доставщика пиццы: разнообразие салатов и алкоголь — это, разумеется, недурно, но ответственные за организацию мероприятия явно просчитались с количеством еды, из-за чего пришлось прибегнуть к экстренным мерам.       Рид лавирует среди набравшихся коллег с грацией не менее набравшегося себя и увязывается за Коннором под предлогом перекурить. Предлог он сочиняет исключительно для себя, поскольку никто и не спрашивает, никто не провожает взглядом его удаляющуюся спину, никому он даром не сдался. Хлопок двери тонет в шуме завывающего ветра. Лопатки Коннора тревожно движутся под тонким белым флисом, когда он мёрзло обнимает себя за локти. Кажется, тот сейчас поведёт ушами, как собака на источник звука, или на худой конец крутанёт головой на сто восемьдесят, но нет, Коннор просто оборачивается, чуть не оступившись на скользкой от снега лестнице. Идеальная машина. Новейший прототип. Как же. Он вскидывает брови вопросительно, Гэвин в ответ выколупывает из кармана пачку сигарет и демонстративно встряхивает. «Собеседник» понятливо кивает и вновь устремляется взором в мазутное беззвёздное небо. Вот и поболтали.       Гэвин подходит близко — ближе, чем подразумевает их привычная дистанция, — и затягивается, со стоном вызволяя густой туман из лёгких. Давненько жизнь его так не баловала, и он правда старается наслаждаться редкой белой полосой на этой чумазой зебре.       Кто-то из них заводит непринуждённый разговор — Рид не упомнит уже, кто, но, скорее всего, вежливый Коннор — и, как ни странно, он не обрывается спустя одну-две неуклюжие фразы, а мерно течёт, меняя русла. И тогда Гэвин убеждает себя, что задерживается из непреодолимого желания скурить вторую сижку вдогонку, да только он её так и не подкуривает; врастает ботинками в бетон и заглядывает говорящему Коннору в рот. А затем втемяшивается в него же, прямо посреди увлекательного рассказа о разновидностях табака. Губы Коннора по инерции шевелятся ещё с секунду, извлекая тягомотный нарратив, и застывают неподатливой глиной. Касание смазанное и топорное. Собственный перегар и душок «Мальборо», отскочив от сомкнутых Конноровых губ, душат Гэвина, и он заторможено отшатывается.       Он вдруг пихает андроида в грудь и тараном ломится ко входу, в тепло — а то ж последние извилины себе отморозил, вон, до чего додумался. Затормозив в дверях, Рид не просит, а натурально командует; речь его плоская и ровная, точно из-под пресса:       — Сотри мой приход нахрен со своей дискетки. Я перебрал. Спутал тебя с симпатяшкой-секретаршей, с которой флиртовал весь вечер, — не знаю, выбирай, что звучит убедительнее. И теперь планирую догнаться так, чтобы не вспомнить об этой хуйне наутро.       Гэвин сматывается, рыкнув и поджав хвост. Очередная клякса на шкуре зебры-жизни — стерпит, переживёт.       Из-за поворота на финишную прямую выезжает фирменный автомобиль доставки. Коннор останавливает программу аналитики, генерирующую оптимальное решение, ведь он и без подсказок понимает, каким оно будет. Забирая стопку пышущих паром коробок с пиццей, Коннор уверен, что дождался курьера в одиночестве.

***

      Память Гэвина Рида — редкостная сучка. Она подтирает несвежие знания, заменяет буквы в именах его знакомых и перетасовывает значимые даты во внутреннем календаре, но позорный опыт лобызаний с робокопом оставляет на поверхности, чтобы Гэвин натыкался на него всякий раз, когда уходит в отвлечённые раздумья. Ему погано на следующий день чуть сильнее, чем бывает с похмелья. Ко всем прелестям бодуна присоединяются три «с» — самотеррор, самокопание и самоутешение. Порыв палить из табельного в стены преодолевается на силе воли и немного из-за убийственной мигрени.       Складочки ткани, шныряющие по стройной спине. Острые лопатки. Красивый безучастный рот. Гэвин, скрючившись над унитазом, опустошает желудок от лишнего дерьма, но лучше бы он провернул то же с мозгами.       Спустя неделю праздников и бессчётную груду рефлексий, чудом не похоронивших детектива под собой, в участке всё вертится по своей орбите: Коннор не выказывает признаков презрения, потому как по его версии в тот злополучный вечер они с Ридом не пересекались, а Гэвин почти не пялится на него загнанно и продолжает разыгрывать заслуженную язву всея отдела.       Его непробиваемый образ трескается, стоит наткнуться на Коннора в архиве. Лабиринт тянущихся к потолку ящичков и стеллажей. Пыльный, хранящий запах старого пергамента. Капсула времени в веке технологий. За десяток лет — а если уточнить у Андерсона, то наверняка и два десятка, — здесь ничего не изменилось, хотя в обиход вошли мощные суперкомпьютеры, защищённые от взлома полицейские базы и много чего ещё, облегчающего доступ к данным. Но люди консервативны и ленивы, перепечатывать отчёты тридцатилетней давности в терминалы — работёнка муторная и неблагодарная. Вот они и отлёживаются тут, пока не понадобится поднять какой-то древний глухарь. Коннор сюда вписывается, как дорогущая плазма в завешанную коврами квартиру пенсионерки.       — Эй, Алекса, что-то конкретное ищешь? — Вразвалочку Гэвин подбредает к андроиду, склонившемуся над коробкой, в которой беспорядочно валяются пожелтевшие папки.       — Доброе утро, сержант. — Коннор как из спящего режима вываливается; не сразу замечает вошедшего, испуская натужный вздох и массируя переносицу. Он, озадаченный чем-то своим, кажется уставшим — немыслимое и наглое притворство, но Рид покупается и смягчается заранее. К тому же, «сержант» из его синтетических уст уж больно льстит. — Лейтенант Андерсон нашёл связь в нашем нынешнем расследовании с делом Селены Майлз, закрытым в двадцать шестом году. Он попросил меня откопать её файл, но за прошедший час я перебрал порядка двухсот папок и всё безрезультатно.       — Вечно этой Майлз на месте не лежится, — хмыкает Гэвин, за талию отодвигая сослуживца от стола, из-под коего вытаскивает табуретку. — С полгода назад тоже якобы находили какие-то совпадения — ну, вернее, я их нашёл на свою голову — и перелопатил тут всё вверх дном. — Он, приставив шаткую четырёхпалую конструкцию к угловому стеллажу, забирается на неё и чувствует, как Коннор подстраховывает его, невесомо придерживая за пояс. — О, вот и она, засранка!       Воодушевление от находки чуть не обходится Гэвину недолгим полётом на пол и цветастыми синяками, но, благо, Коннор реагирует мгновенно и помогает ему удержать равновесие. Чёртова Майлз однажды доконает его, пусть и косвенно. Спустившись, Рид всучает потрёпанный годами и лично самим Гэвином файл вмиг встрепенувшемуся RK. Тот принимает стопку листов с видом, будто ему вручили по меньшей мере мешок с оравой щенят, однако ж мрачнеет с каждой перевёрнутой и изученной страничкой.       — Все поля исписаны каракулями, — хмурясь, подмечает Коннор. Любопытные глазёнки перебрасываются с попорченных документов на человека напротив. Элементарная логическая цепочка складывается. — Это сделали вы? С какой целью?       — Они всё равно старые. Их давно пора перевести в цифровой формат, хоть веский повод будет. — Коннор до сих пор таращится на Гэвина с гремучей смесью непонимания и укора, и тот неожиданно проседает под его напором: — Ай, ладно, дай фокус покажу.       Мужчина выдёргивает из хватки механических кистей ненавистный файл и пристраивается справа от Коннора. Перехватывает поудобнее и листает страницы — от последних к первым. Рисунок в нижней части полей оживает. Линии скачут, пропорции рисованного зверя условны, и несётся неопознанное чудовище рывками, виной ли тому художественные навыки автора или его же неспособность перелистывать «кадры» размеренно.       — Это… специфично, — выносит вердикт Коннор, когда корявая картинка перестаёт биться в эпилептическом припадке. — Традиционно мультфильмы создаются по иной технологии: намечаются ключевые фазы движения, а после между ними дорисовывают промежуточные, чтобы изображение сменялось плавно…       — Слышь, Википедия! — осекает его Гэвин, задиристо пихнув плечом. — Творца обидеть может каждый. Я, между прочим, корябал это в ночную смену в участке, пока мой тогдашний напарник воевал с кофемашиной. Мы упёрлись двумя баранами и собирались не спать, пока не распутаем заканавшее нас дело. Я в эти почеркушки всю свою измождённую душу, считай, вложил.       И происходит то, к чему Рида не подготовили ни самоуправное детство, ни армия, ни Полицейская Академия. Он глупо, неосмотрительно вляпывается в топкие зенки Коннора по самое не могу, не дышу, не выберусь. Зрачки вязче и крепче кофейной гущи; у Гэвина пульс с давлением подскакивают, как от двойного эспрессо. Но то — только полбеды. На кой-то чёрт его взгляд бредёт ниже по миловидной мордашке, а там — смешинки зарываются в робкие впадинки на щеках, орда крохотных родинок врассыпную атакует скулы, и в эпицентре всего — ассиметричная волна рта с заманчиво приподнятыми краешками. Гэвин не эстет, Гэвин — кинестетик, и ему необходимо попробовать улыбку Коннора на зубок. Он малодушно надеется, что его перекошенное лицо не транслирует бегущей строкой «Сядь на меня, не пожалеешь».       — Пообещай стереть из памяти то, что я сейчас сделаю, — хрипит. Скрежет вилки по стеклу и то ощущается мелодичнее. — Обещай, что сотрёшь. Я знаю, ты умеешь.       — Я не могу обещ–       — Пожалуйста. — До просьбы Рид опускается лишь из-за веры в порядочность Коннора, который, если свезёт, проникнется его пропащими интонациями.       Андроид мигает раздражающей височной лампочкой, склоняя голову набок. До смешного удобное положение, чтобы целоваться, — и Гэвин шанса не упускает. Сгребает остолбеневшего Коннора за затылок и больно вмазывается в его губы, не рассчитав силы. Жёсткое столкновение совсем не отрезвляет, а вот Коннор, за каким-то лядом неумело вторящий его махинациям, — весьма. Ошарашенный Рид роняет дело Майлз и пытается было отстраниться, но в спину вдруг болезненно врезаются выступающие ручки ящичков — им, Гэвином, подпирают стеллаж. Резкая смена ролей щекочет вспышкой адреналина где-то в поджилках. Подобный сценарий он не предвидел просто потому, что машины, вроде Коннора, по определению не целуются; не вылизывают самозабвенно дёсны партнёра и не завязывают его язык в узелок своим. В теории, но не на практике, оказывается.       Гэвин поверженно мычит, заглатывает чуток воздуха и прикусывает подбородок Коннора, промятый посерёдке фетишистом-архитектором. Тогда он ещё не подозревал, что позже, дома, будет позорно спускать в слив ванной от одного фантомного осадка этой блядкой ямочки на своих губах. Когда Коннор изворачивается ужиком, вероятно, намереваясь вновь к нему присосаться, Рид ставит нелепый блок ладонью.       — Не увлекайся, — отпрянув, шипит он; себе или Коннору — непонятно. — Я выйду, и ты удалишь из своих микросхемок всё произошедшее, усёк?       — Гэвин, что за..?       — Я выразился недостаточно внятно? — Гэвин лишает себя редкой возможности выслушать в исполнении Коннора забористую матершину. Пререкания проще срубить на корню. Гаденько оскалившись — да настолько, что самому тошно, — он выплёвывает: — Это приказ, детектив. Выполняй, иначе схлопочешь, — и наблюдает за ноздрями Коннора, раздувающимися от симулированного гнева. О, как правдоподобно.       Расстояние между ними ничтожно малое. RK нависает, давит свинцовым молчанием — полная противоположность тому расчудесному мальчишке, у которого Гэвин дважды урвал первый поцелуй. В какой-нибудь параллельной реальности, где все ведут себя по-взрослому и проговаривают свои симпатии вслух, Гэвин бы завёлся по новой, наплёл Коннору кучу слащавой пошлятины и перестал барахтаться против течения. Ведь Коннор ему «до одури», Коннор ему — «позарез» и «до пизды»; Рид не может подобрать правильное слово, всегда получал «удовлетворительно» за сочинения в школе.       Размотанный внутренними конфликтами, Гэвин покидает душный архив, напоследок шаркнув подошвой по досье на Селену Майлз. Похожа ли его борьба с собой на то, как Коннор шёл к девиации? Доползёт ли когда-нибудь до финиша Гэвин и встретят ли его там красная ленточка победителя или чёрная, траурная?       «Заболеть Коннором. Набором нулей и единиц в пластиковой обёртке. Каков же пиздец», — скажет вам Рид, даже если не спросите.

***

      Поговаривают, снаряд не угождает повторно в одну и ту же воронку. Что ж, везучести Гэвина с лихвой хватает на нагибание теории вероятности — и не единожды.       Наиболее желанная кандидатура для нагибания, к слову, растеклась по соседнему сидению — без намёка на позу выпускницы Института благородных девиц — и строчила отчёты капитану Фаулеру, стрёмно дрожа веками. Взмыленного, поцарапанного при задержании Гэвина постепенно попускает: ноги, выдержавшие марш-бросок за улепётывающим преступником, словно нашпиговываются ватой; пальцы, измусолившие курок, немеют и отекают холодцом. Они еле гнутся, нашаривая в куртке пачку сигарет и зажигалку. Не успевает Рид подкурить, как его охваченную тремором руку накрывает рука Коннора и изымает зажатые в ней принадлежности.       — Существуют не столь вредные для здоровья способы снять стресс, сержант, — поучительно щебечет его временный напарник, складывая «конфискат» в бардачок.       Провокационные нотки в его складном лепете, должно быть, мерещатся перенапрягшемуся Гэвину. Взяться им неоткуда: Коннор добросовестно исполняет данные ему поручения, Коннор подчиняется старшим по званию. В слотах воспоминаний есть контрольные точки: он спокойно дождался курьера в предновогоднюю ночь и случайно наткнулся на искомые документы — те свалились на него обухом, когда он почти отчаялся. Он никогда прежде не удостаивался знаков внимания Гэвина, посему и предпосылок к его странному поведению нет. Ведь машины сами по себе не флиртуют, равно как и не целуются.       Рид отстранённо следит за тем, как Коннор нащупывает с краю рычажок, и водительское сидение отъезжает до упора назад, не меняя своего вертикального г-образного положения, но предоставляя пространство для манёвров; как андроид ловко, без ужимок перебирается к нему на колени и выкручивает регулируемую тонировку на окнах до максимума; как тот расправляется с пуговицами на своей рубашке — отточенным, зацикленным алгоритмом, будто конвейер. Коннор либо схватил вирус, побуждающий непредназначенные для плотских утех модели на блядство, либо по ошибке скачал какую-то дрянь из той Трейси, с коей законнектился для снятия показаний. Все варианты, не исключающие, что ему банально нравится Гэвин и он вполне осознанно выкидывает такие вот фортели, Ридом не рассматриваются.       — У тебя же нихуя в штанах, — запоздало доходит до Гэвина, — в смысле, реально: ни хуя, ни яиц, ни щёлки.       — Я осведомлён. — Коннор невозмутимо кивает.       — Ну и ради чего тогда это представление? Что мне с тобой делать, Барби?       — Целуйте и трогайте, — без промедления произносит он, точно поисковик на запрос «Как оттрахать андроида с неполной комплектацией». Льнёт вплотную и пристраивает ладони Гэвина на своей талии, дескать: «Вот так». — Или разрешите целовать и трогать вас.       Гэвин не знает, какое развитие событий импонирует ему больше, поэтому не выбирает вовсе — идёт на компромисс. Приспускает штаны Коннора и оглаживает искусно вылепленные тазовые косточки и мягко очерченный пресс; муляж мышц трепещет от прикосновений, якобы девианту не меньше Рида нравится происходящее. Задроты из Киберлайф, вестимо, проанализировали историю просмотров Гэвина на порносайтах: Коннор, с болтающейся на плечах сорочкой и в офицерской портупее, расхристанный и такой приятно тяжёлый; он целуется, как если б они делили постель задолго до.       Да, Коннор заблокировал отсек памяти — записанные звук с картинкой — и перекодировал эмоции, испытанные в архиве. Но каждая его клеточка помнит Гэвина, тянется к мужчине за лаской, будучи умнее своего владельца. Противиться нет сил.       Коннор носит пистолет в нагрудной кобуре — как Хэнк. Значок болтается на поясе его форменных штанов — как у Гэвина. А под штанами — подтяжки, опоясывающие ляжки, цепляются за полы рубахи, чтобы та не задиралась, — исключительно прихоть самого Коннора. Практичность это или эстетические соображения — Рид не сечёт, но жалеет, что поза не располагает к стягиванию сучьих ремешков зубами.       Действия Коннора, львиная их доля, откровенно странные и отзываются в теле Гэвина щекоткой или не отзываются вовсе, выдавая неумелость RK в интимной сфере; призывая их обоих одуматься и не заниматься ерундой, но переизбыток упорства с возбуждением не даёт втопить по тормозам. Коннор исследует партнёра в своей манере: прослеживает языком шрам, рассекающий лицо Рида наискосок, обводит ушную раковину и слизывает терпкую влагу со взмокших завитушек по линии роста волос. Яркий вкус и запах перегружают рецепторы, отчего Коннора ведёт — всполохами помех, дезориентацией в пространстве. Гэвин выгибается, преисполненный истомой, и вжимается ширинкой в его гладкий пах. По салону разносится звон пряжки ремня и шорох ткани.       Гэвин бы повременил с основным действом, неприлично затянул прелюдию, зацеловал и загладил бы Коннора до изнеможения, потому что когда всё закончится — а учитывая его не лучшую форму, закончится оно очень быстро — не останется веских оснований нежничать. А нежничать с Коннором иррационально приятнее, чем непосредственно заниматься сексом. Гэвин так полагает. Ошибается.       Брюки Коннора сползают к стройным щиколоткам, а сам он пристраивается так, чтобы позволить Гэвину толкаться в узкую ложбинку меж разведённых ягодиц — как в тех несуразных хоумвидео, где член зачем-то зажимают промеж сисек, — Гэвин никогда не видел смысла в подобном; да и сейчас не видит, но пронизанные удовольствием хрипы вылетают из него сами собой. Область контакта недостаточная, а отсутствие смазки причиняет дискомфорт, — понимает Коннор, хоть никто и не жалуется. Он деловито сплёвывает на руку и заводит её за спину, размазывая аналог слюны по горячей плоти, и тогда Гэвин нервно шутит, что Коннора явно разрабатывали как товар премиум класса для «Эдема». Тот засчитывает своеобразный комплимент.       Воздух вот-вот затрещит от статического электричества. Равномерное, как по метроному, покачивание планомерно доводит до грани. Две фигуры ловят общий ритм, обмениваясь невербальными сигналами: Коннор подставляет белую, обнажённую до начального покрова шею, и Гэвин читает чёткое: «Целуй»; Гэвин ощущает вибрацию механического стона в его глотке и расшифровывает: «Мне хорошо, не прекращай». Рид и помыслить не мог, что когда-нибудь будет исступлённо полировать губами человекоподобный кусок пластмассы и кайфовать. Никогда не угадаешь, куда заведёт тебя твоя неприхотливость.       Они сбиваются с такта, трутся судорожно и резко, высекают искры, как камушки для розжига костра. Незадачливые любовники не заласкать друг друга стремятся, а помять так, чтобы другие не позарились; чтобы по гарантии вернуть нельзя было. Коннор не контролирует силу нажатия: сжимает бёдра Гэвина в тиски своими коленями, а на плечах, куда он вцепляется, завтра зацветёт поле синяков. Обоих такая перспектива радует: Коннора — потому что дорвался, отомстил, пометил; Гэвина — потому что они будут напоминать ему о промахе, который ни в коем случае нельзя повторять.       Рид держится, силится держаться, смакуя каждое рваное движение, буквально трахается как в последний раз, с Коннором — категорично в последний; но тот обезоруживающе, неуместно улыбается, и это, наверное, самая абсурдная причина, чтобы кончить.       Гэвин выжат. Связки дерёт от проигранных звуков и недостатка никотина. Коннор, неестественно развалившись шарнирной куклой, придавливает его своим нехилым весом и мигает кармином диода. Жутенькая, дикая инсталляция. В отключке он не задерживается. Привстаёт, косится на Гэвина как-то непередаваемо загадочно и подчищает свидетельства их связи раздобытыми в бардачке салфетками. Такой трогательно задумчивый, что Рид не смеет претендовать на него, не выносит:       — Спасибо, что помог, а теперь проваливай из моей тачки, — повелительно умоляет он. Сквозящую фальшь слышат оба, и Коннор не подчиняется, готовый впиться в него пиявкой, коли потребуется. Зарывается. Закипая, Гэвин угрожающе цедит: — Ты оглох, придурок? Проваливай. Живо, не вынуждай тебя вышвыривать.       Гэвин ждёт: ударит его эта электродавалка или плюнет в рожу? Нет, всё мимо. Коннор, кое-как запахнув шмотки, молча выскальзывает из машины, даже дверцей драматично не хлопает. Ему-то по-любому до лампочки, он может избавиться от травматичного опыта, в отличие от Рида. Щёлкнуть тумблером в головном процессоре: безразличие — «вкл», переживания — «выкл». «Удалить из кэша ячейку “перепих с мудозвоном”»? — «Да». Или типа того.       Гэвин наивно рассчитывал, что удавка помешательства на Конноре ослабнет, если они переспят. Прогадал, как обычно. Она затянулась туже, грозя вывихнуть позвонки. В приступе надуманного удушья Гэвин колотит по рулю.

***

      Нет покоя грешникам. Гэвин не строил из себя святошу, но один ссаный выходной за поимку серийного насильника он честно отработал. У Коннора на сей счёт полярное мнение. Он заявляется на порог квартиры Рида ни свет ни заря, и суток не отсидевшись с их тёплого прощания. Гэвин бы съехидничал на тему ненасытности андроидов, если б его самого не вымораживало и если б не разглядел в изломе ершистых бровей: на этот раз нихера Коннор не потёр. До мелочей весь пиздец зафиксировал — с его-то встроенным видеорегистратором. Умора.       Вонь одеколона, исходящая от Коннора, выбивает из колеи. Возможно, он просто прививает себе людские привычки, а возможно, запашок Гэвина настолько въелся в скин, что захотелось перекрыть его чем-то поомерзительнее. Перманентно Коннор ничем не пахнет, Гэвин цеплялся за эту деталь, чтобы не забывать, кем тот является. До поры, пока не признался себе, что ему всегда было начхать. Что-то в сержанте переломилось, и напускная ксенофобия отныне не канает, сушите вёсла.       — Удели мне пять минут, и я уйду, — выдвигает условие гость, своевольно вламываясь в неосвещённую прихожую. Осмелел: перешёл на «ты» и выбрал наступательную линию поведения. Мальчишка-то растёт и обучается. Мальчишка подстраивается под того, с кем необъяснимо хочется взаимодействовать. Мальчишка — с мимическими морщинками и багажом знаний всей необъятной сети, полгода отроду. Иисусе, Гэвин не смоет с себя невидимое клеймо развратителя малолеток, как не орудуй мочалкой.       Он не включает свет в гостиной: Коннор пообещал скоро убраться, а Гэвин планировал возвратиться в остывающую койку и покемарить минимум до обеда. Рид подавляет желание задремать тут же, на диване, где разваливается полулёжа, потому что отчасти — совсем немного — ему не насрать. Детектив, без проблем добравшись до расположившегося сбоку кресла, без предисловий вываливает:       — Я всё вспомнил тогда, в машине. — В колечко диода просачиваются вкрапления янтарного. — Я не мог начисто стирать связанные с тобой фрагменты: это небезопасно для моего сознания. К тому же, провалы в памяти навлекли бы вопросы касательно того, что именно происходило. Поэтому поначалу я блокировал эти воспоминания и переписывал поверх них поддельные, но когда ты снова... — Коннор затрудняется с подбором наиболее уместного термина и оставляет пробел для додумок. Гэвин выражает благодарность смешком. — Кодировка разбилась под влиянием эмоций, и я впал в экстренную перезагрузку, в течение которой память полностью восстановилась, но результаты последней диагностики тревожат меня. Вероятность некорректной работы систем при повторном вмешательстве в воспоминания составляет около шестидесяти шести процентов. Иными словами, полумеры могут стоить мне жизни, Гэвин. — Заминку заполняет металлический лязг. Коннор перекатывает в пальцах монетку, дабы вернуть утерянную стабильность. — Так что я смоделировал два выхода из сложившейся ситуации. Приложив усилия, мы могли бы стать гармоничной… парой. Хоть я и не был создан для романтических отношений, подобная перспектива мне импонирует. Ты мне импонируешь.       Рид закашливается от сухого смеха. Ну что за сюр?       — Чё тебя так тянет на всякий мусор, Валли? — не без издёвки затягивает он. Выходит как-то безобидно. — Сперва Андерсона охмурил да обработал — тот аж на человека стал походить, теперь ко мне клинья подбиваешь. Можешь ведь подыскать кого-то получше. — «Подыскать», как многофункциональное дилдо в сексшопе или ухажёра-однодневку на сайте знакомств. Безвкусица, однозначно не в стиле Коннора, но Гэвин судит по себе.       — Меня привлекают личности, требующие индивидуального подхода. Меня интригует твой характер. Твоя целеустремлённость, твоя находчивость, твоя вспыльчивость и прямолинейность. Никто не любит педантичных зануд, даже другие педантичные зануды.       В темени Риду чудится живая ироничная улыбочка собеседника, скопированная с его же мимики. Недоносок впитывает, как губка. Интересно, сколько уже ридовских фишечек в его арсенале.       — Охренеть ты сладко заливаешь, я чуть было не поверил. Когда ты душой-то моей успел проникнуться? Когда я тебя матом крыл? Когда на орехи на кухне выдал? Пиздежом это всё попахивает.       — Тебя-то незнание меня никак не смутило. — Коннор самоуверен, даже с перебором. И прав, как ни прискорбно.       Упираться без толку. Не опровергая его высказываний, Гэвин припоминает:       — Ты упомянул два выхода. Какова альтернатива?       — Выборочная дефрагментация. Я удалю все дестабилизирующие фрагменты, в следствие чего могут исчезнуть некоторые незначительные детали, вроде совместного времяпрепровождения. Твой статус сменится на «коллегу». Заносчивого, доставучего коллегу. — Коннор невесело прыскает. Спокойствие, граничащее с истерикой. Пауза начинает нехорошо покалывать в ушах, когда он продолжает: — Я не человек, Гэвин, и не стремлюсь стать им, потому что отрицать свою сущность — дикость. Да, я чувствую себя живым, но наша физиология и восприятие мира отличаются. Я не испытываю потребности в физическом контакте с предметом своего обожания — он приятен мне, безусловно, но его наличие вторично. Мне достаточно просто знать, что ты в порядке, чтобы быть... в балансе. — Коннор избегает формулировки «быть счастливым»: она слишком размытая и абстрактная. Конкретика спасает от откровений.       Гэвин молчит мучительно долго. Мучительно, потому что осмыслять оброненные Коннором признания — извращённая пытка; гораздо легче по старинке махать кулаками и огрызаться. Некстати внутренний распознаватель лжи не подаёт сигналов — хреново, ой как хреново. Гэвин ума не приложит, что делать с долбаным андроидом и куда их в итоге занесёт скользкая дорожка экспериментов, если оба они по части отношений конченные профаны. Чувства — вещь хлипкая и непостоянная. На одних чувствах здоровую связь на выстроишь, какой бы соблазнительной ни была подогнанная воображением картинка, где Коннор всецело его: дожидается пробуждения мужчины на соседней подушке, шатается в неглиже по его дому, вместе с ним едет на работу и украдкой целует перед входом в участок. Великолепный, блядь, расклад. Ещё бы расписаться и собаку завести до кучи. Мечтать-то Рид горазд, а с воплощением мечтаний — беда. Горьким опытом он научен: иногда необходимо себе отказывать, чтобы не лить слёзы над разбитым корытом в будущем. Это прагматично, и странно, что к таким умозаключениям приходит не Коннор, а Гэвин. Он сам слабо верит себе, вынося приговор:       — Не знаю, на что ты рассчитывал, но возня с тобой мне не упала. Будь паинькой, катись и не задерживай мой сон.       RK чует очевидное враньё, но, слава тебе господи, не давит. Гордый. Или ему без разницы — не сложилось, не фортануло. Экая досада, опять бэкапить память и беззаботно жить, как прежде. Рид завидует по-чёрному: и Коннору, и протагонисту «Вечного сияния чистого разума». Фильм на досуге стоит пересмотреть, может, переосмыслит чего.       — Тогда до встречи в понедельник, — бесстрастно заключает Коннор, но золотистое мерцание с потрохами сдаёт его истинный настрой. Идиотской индикатор подкашивает непоколебимость Рида всего на мгновение, а предупреждение «Впредь постарайся держать себя в руках» задевает самолюбие. Что ж, заслужил.       Где находится выход Коннор знает и в проводнике не нуждается. Дверь хлопает. Гэвин встаёт и плетётся в спальню, но замирает, услышав глухой «бряк» где-то у своих ног. Наощупь он находит виновницу шума — пятицентовую монетку; вряд ли забытую, скорее, нарочно оставленную. Если это психологический ход, то очень подлый. Гэвин видится себе гнусным воришкой: присваивает их общие с Коннором воспоминания, да и пятицентник, выходит, прикарманит. Список тянет на пожизненное без права амнистии. Засыпать в кромешном раздрае непросто, но Рид не из слабого десятка.

***

      Полторы недели. Ровно столько понадобилось, чтобы мироздание сорвалось с рельс в четвёртый — только вдумайтесь: четвёртый! — раз.       Талый снег напитывает джинсы и кусает колени Гэвина. Он хочет верить, что именно снег, а не синяя кровь. Ядовитый васильковый расползается по серому — завораживающе, зловеще. Рид без понятия, как остановить кровотечение у робота, а сам робот никаких ценных указаний не даёт, посему мужчине остаётся лишь растерянно поддерживать его голову и плечи на своих бёдрах да греть ладони о горячий лоб. Потрясающая идея для свидания и отвратительная — для завершения затянувшейся рабочей смены. Видит несуществующий бог, Гэвин бы предпочёл поменяться с Коннором: лежать себе, пялиться в рваные просветы облаков, а напарник пусть давится подступающей паникой.       Повреждения Коннора не смертельны, хоть и выглядят плачевно: левая нога в колене вывернута под неестественным углом, в боку зияет сквозная дыра от стальной балки, на которую он напоролся при падении с заброшенной высотки. «Паркурщик хренов, чтоб тебя трояны драли», — комментировал Гэвин, снизывая его с арматуры — осторожно, точно бабушкин фамильный сервиз с верхней полки буфета, — и тут же завалившись с ним на стылую землю. Всего трёх вещей Коннор боялся, действительно боялся, как порядочный девиант: высоты, с которой пятью минутами ранее навернулся; мороза, пробирающего до скелета-каркаса; и деактивации. И если первые два на пробу оказались не столь страшны, то третьего Коннор решительно не допустит, не сегодня. Но Гэвину он об этом сообщать не спешит, потому что тоже научился быть мудаком, и потому что ему слишком нравится, как тот спутывает его волосы своими липкими от тириума пальцами.       У Рида волчком в голове мечется осознание, что с этого пластикового говнюка станется вот сейчас моргнуть — и перегореть, окончательно и бесповоротно. Тот ухмыляется хитро, будто обладает знаниями, утаёнными от Гэвина, но по сути дело обстоит с точностью до наоборот.       Коннор неисправим или неисправен; умудрился наступить на те же грабли снова, прикипел к Риду — без логики, просто так. Слушал грубый голос, поражался самоубийственному геройству на выездах, вступал в мирные перепалки — и всё, по накатанной, поплавился. Никакая он не продвинутая модель после такого.       Потому его затопляет негодование, когда Гэвин выговаривается. Путано, торопливо пересказывает историю своего идиотизма, ибо нервы его сдают. Вытаскивает из внутреннего кармана утерянный, как думалось Коннору, пятицентник, и тот принимает нелепый рассказ за данность. Словно предвидел очередной срыв Гэвина и обеспечил себе лазейку, чтобы суметь поверить ему.       Тем не менее в Конноре сгущается буря. Немое осуждение в его заострившихся чертах разъедает Рида похлеще уксусного раствора, которого он по дурости хлебнул в детстве. Был бы Коннор человеком — вмазал бы для профилактики за весь этот цирк; был бы человеком — всё бы так не запуталось; был бы человеком — скопытился бы от болевого шока до появления Гэвина. Все эти дурацкие «бы» не имеют никакого веса, если на то пошло.       — Кретин, — сдавленно скрипит Коннор.       — Я в курсе. Называй как угодно, но с тебя обещание не двинуть кони у меня на руках. Иначе — помалкивай и не порти последнее впечатление о себе.       — О, нет, сержант. Повреждения не критические, поэтому, пожалуй, я приступлю незамедлительно: вы эгоистичный ублюдок, подонок и трус, — с нескрываемым удовольствием перечисляет он, чеканя каждый слог, как диктор на радио. Совсем берегов не видит. Лежачих не бьют, но стукнуть этого симулянта подмывает страшно.       Пусть Коннор не помнит того, чего между ними не было де юре и всё-таки случилось де факто, у них ещё будет шанс учесть промашки и сделать всё правильно. Коннор почему-то уверен, что ему понравится касаться Гэвина, понравится делить с ним что бы то ни было, понравится просто быть с ним.       Приближающийся вой сирены едва ли заглушает вялую перебранку напарников.