Светлейшей Марион

      Всё, чего Элианна хотела — шелковые лучи эльфонтского солнца, опутывающие вековые деревья в родном саду саваном чистоты и спокойствия.       Всё, что Элианна получила — это камень. Камень холодных стен, камень в глазах сужденной, даже в садах — камень.       А ещё — проклятых бездарных менестрелей, бренькающих свои однообразные песенки. Что в них императрица только нашла? Она пусть и держится достойно, стоя рядом с Элианной и держа её за руку, да только в этом наэлектризованном подрагивании пальцев явно угадывается желание бросить эти все условности и самозабвенно отплясывать, как какая-то прачка или кухарка. Что-то сейчас мешает им обеим.       Цепи. Каменные цепи ответственности. Цепи крови великих, которые бы вмиг были разорваны — если бы не гордыня и слепящее сияние Эльфонта, требующее жертвы.       Элианна готова стать жертвой только ему. Только Эльфонту, закованному в золотой доспех, прорубающему себе путь сквозь плакучие ивы и каменные стены…       И сквозь этих проклятых бездарных менестрелей, что пьяными играют ещё хуже — хотя, казалось бы, куда хуже? Неужели у славной императрицы, властительницы земель от Авантона до моря, этой кровавой воительницы всё так плохо с ушами? Или с чувством меры — ведь иначе, как пьяным в шиншилловый писк это слышать невозможно.       Элианна скучает по серебристому звучанию арф, по тому стеклянно-хрупкому мальчику-арфисту в тронном зале отца и аккомпанементу ветра среди шелковых лучей. И если её леди Марион будет вести армии в бой под грубый, корявый стук барабанов, отдающийся в звенящих костях солдат, то эльфонтские воители и воительницы превратят свои вены в струны, и даже шаги их станут небесной мелодией — пусть даже кровавой и беспощадной.       Песня этих боёв станет совершенностью, лучшей симфонией Смотрящего — вот только вряд ли вокальной партией, исполненной тысячами обезглавленных мирных поселений, можно будет восхищаться…       И всё же даже предсмертные детские крики будут куда приятнее, нежели пение этих бездарных проклятых менестрелей. Но на один миг Смотрящий будто заново учится внимать просьбам эльфов — эти недопевцы умолкают и начинают играть помедленнее. Только вот вряд ли это можно назвать спасением: толпа жаждет. Толпа, где каждая вторая девчонка лично видела свою повелительницу без корсета и бесконечных нижних юбок, жаждет испить глазами эту чужеземку, уши которой — как два ножа. Испить и окатить ядом.       Элианна, в общем-то, не ожидала ничего другого. Хотела, но не ожидала. Чего ждать от каменного сердца империи, опутанного скользкими змеями? Для этого она и здесь: чтобы прорубить в нём брешь, сквозь которую пройдёт шелковый свет Эльфонта, жар праведной мести.       Пусть месть никогда не бывает праведной. Пусть это никогда не бывает справедливостью — но была ли этим Война Плакучей Ивы?       Толпа расступается широким коридором перед императорской четой — руки невест сплетаются крепче, хотя обе они рады были бы никогда их не смыкать. Эта мелодия только их: звучащая громко, касающаяся сводов тронного зала, она ведёт их в танец, который, как и всё в этот день, сама лишь формальность, горчащая на кончике языка чернилами и воском печатей. Они кружатся в танце, но их лица — посмертные маски, не выражающие никаких эмоций. Они пьяны, но даже сейчас их не покидает эта стойкость, знакомая лишь охране у врат замка императрицы и надгробиям.       Этот танец для светлейшей Марион, предположительно, лишь подпись на пакте о вековечной преданности Эльфонта её династии, но единственная подпись, которую поставит Элианна, будет сделана кровью угнетателей её народа.       Танец окончен. Марион впервые за вечер улыбается, вкушая победу — и Элианна улыбается в ответ.       Потому что настоящая победа будет за ней и её оркестром арф, играющем реквием по империи и её императрице.