Краски помогут нам жить

— «Осаму, ответь мне на один вопрос…» — опуская голову вниз, начиная ещё больше краснеть от собственных мыслей и слов, он продолжил фразой: «Ты любишь меня?» Осаму передернуло. Он ожидал этого вопроса давно, наверное, с того момента, как полюбил Накахару. Но слышать его сейчас, когда они находятся в таком положении, когда шатен собирался сводить свои чувства на нет, было почему-то... Неожиданно. — «Что ты сказал?» — не решаясь показывать свою дрожь в голове, он переспросил руками. — «Ты же прекрасно понял, что я сказал!», — жмурясь, ответил парень. Набравшись решимости и, все-таки подняв голову, он переспорил: «Ты любишь меня?» Смешанные чувства. Осаму нервно улыбнулся, выдохнув полной грудью. Он не мог сразу ответить, что да, он любит. Не уверен, что ему ответят тем же, хоть все к этому и идет. Он сдерживает слезы. — Скажи это... — «Что ещё тебе сказать?!» — начиная нервничать, спрашивает рыжеволосый, хмуро смотря на парня. — Спроси, люблю ли я тебя... — он усмехается, — Спроси это голосом... — «Но ты меня не услышишь, дурак!» — Чуя... — прикрыв глаза, он мотает головой, — Мне не нужны уши, чтобы услышать твой голос. Это называют, вроде, картинкой со звуком... — «Ты не умеешь читать по губам, так что ты не поймёшь» — закатывает глаза он, надув губы. Тишина... Сейчас, в такой момент, она убивала. Хоть Накахара уже и знал ответ на свой вопрос, он все равно хотел услышать это лично. Своими ушами. — Ты любишь меня? — спросил рыжий, отводя взгляд и краснея. — Да, — наконец ответил шатен, роняя слезу на пол, прижавшись макушкой к стене, — Я люблю тебя, сколько мы знакомы... Я так боялся тебе об этом сказать, думал, что наша дружба уже не станет прежней или её вообще уже не будет... Я боялся потерять тебя, а как итог, я потерял тебя окончательно, и сейчас стою и разговариваю со стеной... По комнате раздаётся нервный смех, пока на ламинат беззвучно падают слёзы. — Иногда мне кажется, что это все нереально, что ты — просто моя галлюцинация, а я схожу с ума... От понимания, что ты никогда не вернёшься с того света... — спускаясь на пол по стене, парень вытирал слёзы, — Что я никогда уже тебя не увижу, не сфотографирую, не обниму на прощанье, не провожу до дома... Что никогда не признаюсь тебе в том, как сильно я тебя люблю, и что ты — буквально все, что мне нужно и что меня держит. За окном подул ветер и пошёл первый снег. В этом году он пришёл раньше на месяц, но Осаму сейчас было все равно. Он просто хотел исчезнуть. Его слабость — любовь, которую он писал на холстах, не имея когда-то представления. И эта прекрасная слабость довела его до такого состояния, что он сейчас сидит, оперевшись спиной на свой шедевр, и плачет, только плечи и дрожат. Изредка можно было услышать всхлипы. Чуя молча слушал шатена, сдерживая слезы, которые так и готовы были хлынуть. Хотелось ругать себя, что раньше не признался, когда ещё был шанс. Когда, возможно, все могло бы пойти по-другому... Приложив руки к стене, парень желал только одно — обнять... Обнять того, кого сам любил и боялся этого последние три года своей жизни. Обнять того, из-за кого он до сих пор существует в этом мире, хоть и частично. Но он не может. Он — всего лишь картина.

***

Какое-то время у Дазая не было желания смотреть в сторону стены с изображением его возлюбленного. Какая-то печаль, тоска... Даже страх обволок его, останавливая каждый раз перед желанием зайти в комнату, посмотреть ему в глаза и снова сказать, что любит, выслушать его, извиниться самому. Ведь после того монолога шатен, успокоившись, даже ухом не повёл в сторону Чуи и молча вышел из комнаты. А все почему? Он боится, что правда сошёл с ума. Что все то, что он видел ране: движения, эмоции, небесно-голубые глаза парня... Все это было чисто его воображением. И что после того, как он осознал это, картина примет свой первоначальный вид, и Чуя будет стоять под зонтом, улыбаясь краем губ.

***

Все больше обдумывая их последний диалог, парень взялся за работу и начал вновь писать картины. Он отдавал всего себя в них, все свои чувства и переживания. Эти работы были не такими, как обычно. И не из-за палитры цветов, содержания картины или деталей. В них была любовь, чувства, которые он когда-то не понимал и не знал, как передать красками.

***

— Выглядишь... Не очень. — Я знаю, спасибо, — усмехнувшись, ответил шатен, подсаживаясь рядом с писателем. Осаму долго не виделся со своим другом, поэтому первым решил позвонить и вызволить из четырёх стен посидеть вместе в баре или прогуляться. — Сколько ты не спал? — поставив кружку, наполовину полной кофе, блондин нахмурился. — Сутки, может, двое, — пожав плечами, он заказывает себе эспрессо коретто и вздыхает. — Чем же ты таким занимаешься, интересно. Снова пьёшь? — Очень смешно, — закатив глаза, он натягивает уголок губ в улыбке, — Как твой последний роман? Пишешь? — Пишу, — делая ещё глоток, ответил он, — И все-таки, чем ты занимаешься? — Рисую, Куникида. — Да? Вау, сколько времени прошло и ты решился взяться за работу, не верю! — с иронией удивлялся идеалист. — Самому не верится, знаешь, — широко улыбаясь, он прикрывает глаза, прикусив губу. Получив свой кофе, парень долго смотрит на оранжево-бежевую, тонкую пенку, что плавает над крепким чёрным кофе. А ведь когда-то он любил, чтобы этой пенки было много, да так, чтобы оставалось на верхней губе слизнуть. Поднося кружку к губам, он ещё больше вдыхает яркий аромат кофе, прикрывая глаза и отпивая первый глоток. Слегка горчит на языке, но нотка ликера придаёт сладости. Через секунды во рту остаётся приятное, немного сладкое послевкусие. В этом определенно что-то есть. Расслабившись, шатен выдохнул, убирая падающие пряди волос за ухо. — Куникида... У тебя было когда-нибудь чувство, что сходишь с ума? Писатель с непониманием посмотрел на своего друга, похлопав глазами и помолчав, ответил: «Нет, к чему этот вопрос?» — В последнее время я ощущаю себя примерно так, — с горькой усмешкой он опускает глаза в кружку. — И... Почему же? — Я... — смотря в наполовину пустую кружку, парень кусает губу, — Я не могу сказать... Тяжкий вздох. — Тогда, мне нечем тебе помочь. Извини. — Нет, не нужно, — допивая кофе, Доппо похлопал шатена по плечу, — Не нужно извиняться... — "Прости. Я просто не хочу, чтобы ты считал меня таким..." Перед тем, как разойтись по домам, Дазай спросил, может ли он организовать выставку через два месяца. И на вопрос о теме выставки, парень ответил: «Любовь». Не стоит говорить, насколько идеалист был удивлён этому. Помолчав немного, да бы все уложилось в голове, он спросил: «В память о Чуе?» Кажется, в тот момент сердце художника треснуло. И он слышал этот глухой, но такой болезненный звук. Ком подступает к горлу и, быстро заморгав, парень пытается не подавать эмоциям, но выходит... Слишком плохо. Он кивает, кусая губу до крови и сразу слизывая его. Ему не нравится вкус крови. — Прошу, только никому... — Кому такое расскажешь, да и зачем? — выдохнув, писатель вновь хлопает по плечу парня, пока тот смотрит на осевшие на дне кружки остатки кофе.

***

На столе в комнате художника, которая сейчас выполняет роль так же рабочего пространства, стоят опустошенные кружки после кофе, банки из-под энергетиков и, конечно, много красок. Теперь его комната похожа на склад или творческий беспорядок. Хотя этот беспорядок у него сейчас не только в комнате. Со временем Осаму окончательно перестал хорошо спать. Из-за недосыпа, помимо мешков под глазами, вялого состояния и головной боли, он уже не мог рисовать. С этим нужно что-то делать. Единственное, что пришло ему в голову, было снотворное. — Ммм... Я уже и забыл, какого это, — взяв телефон и посмотрев на время, он понял, что проспал больше двенадцати часов, — Долгий сон... С того момента у него появился режим: два дня не спать, а на третий уходить в сон после двух таблеток. Конечно, дерьмовый, но какой есть.

***

Сосредоточенность давала трещину, когда художник, рисуя очередную картину, представлял, что Чуе, там, в комнате, сейчас так одиноко, он плачет и просит Дазая зайти в комнату и снова поговорить с ним, прочитать ему книгу и просто прижаться к стене. В такие моменты, когда воспоминания всплывали перед глазами, он был готов сорваться с места и побежать к нему. Но каждый раз, стоя перед дверью, кто-то внутри говорил: «Не надо». Убирая руку с дверной ручки, шатен опускался на пол и кусал губу, говоря себе под нос, что он скучает, но увидеть не хочет. Не хочет снова быть сумасшедшим. Казалось, что время летит быстро. И что декабрь, точнее его середина, наступил так незаметно. А вместе с ним и шестая, дописанная картина. Все больше уходя в творчество, Дазай ощущал себя одиноким. Он понимал, что работа убивает все в нем, не принося какого-то удовольствия, как раньше. Когда был жив тот, кто вдохновлял его.

***

Рано или поздно мы возвращаемся к тем, о ком хотели бы забыть, но отпустить не можем. По многим причинам... — Прости меня... — парень открывает дверь поздно ночью, весь в слезах, — Прости... Он пытается вытереть слёзы, капающие на воротник футболки, но получается туго. Осаму не смотрит на него, лишь на ламинат под голыми ногами, освещённые лунным светом. Сегодня полнолуние. В такие моменты в комнате невероятно красиво, и Осаму не нужен свет, чтобы что-то увидеть. Подойдя к стене, парень, сквозь пелену слез, приоткрывает глаза и замечает, как по ту сторону, нарисованный кладёт руку напротив его, улыбаясь краем губ. — Я так скучаю, Чуя... Мне кажется, что уже ничего не важно в этом мире... Единственное, что я хочу, это быть с тобой. — «А как же твои картины, Дазай?» — спрашивает голубоглазый, когда Дазай все-таки открывает глаза и смотрит на него. Художник мотает головой, кусая губу. — Они уже не такие, как раньше... — «Почему?» Дазай не отвечает, а Чуя не тревожит его вопросами. — Я устал... — шепчет он, спускаясь на колени и закрывая лицо руками. "Нужно увеличить дозу снотворного..." — думает шатен, успокаиваясь.

***

Первое, что он увидел: деревья, дорожки, кустики... И капли дождя. Не трудно догадаться, что он сейчас в парке, вот только в каком и... Что он здесь делает. В ушах слышится непрекращающийся звон, а окружающие звуки: пение птиц, капающего с неба дождя, слышаться, как в воде, очень глухо и отдаленно. Парень не сразу понял, что все вокруг него — размыто и не так красочно, как было бы на самом деле... Все будто нарисовано. Что было до этого?.. — Дазай... — до мурашек знакомый голос раздаётся за спиной, пробивая в дрожь. Это было громче любого другого звука сейчас. Он оборачивается и тут же замирает. Силуэт размыт, но это не мешает шатену представить детали более отчетливо. Благо цвета он видит. Рыжие пряди волосы медленно развиваются на ветру, которого не слышно, пока бледная рука тянется в его сторону. Единственное, что он не видит, это глаз. — Иди ко мне, Осаму. На глазах наворачиваются слёзы, не ясно, печали или счастья. Все смешено. Он не может противиться этому голосу и охотно идёт на него, резко хватая за руку человека и прижимая его размытую фигуру к себе, обнимая. — Чуя... — шепчет он, поглаживая его по волосам, — Хороший... Мой хороший... Прости меня, что так долго... Отстраняясь, он смотрит в его, уже чёткие, голубые глаза и не может не нарадоваться. Желание расцеловать, обнимать долго-долго и не отпускать, овладевает им, заставляя забыть, как он тут вообще оказался и... Как так вышло, что он видит его, чувствует... Того, кто умер. — Зачем ты пошёл за мной так рано? — сквозь пелену слез спрашивает Накахара, смотря жалостливым взглядом в карие омуты, — Ты мог написать ещё не одну картину, мог встретить кого-то лучше меня... — Нет, Чуя, нет, — прижав его к себе, он кусает губу, — Мне не нужен кто-то другой, только ты, слышишь? Я люблю тебя и хочу, чтобы это было навсегда... — Даже ценой собственной жизни? — Даже этим, мой хороший...

***

Через две недели в квартире будет найдено тело художника Осаму Дазая, покончившего с собой от передозировки и потери крови, вызванной вследствие вскрытия вен, да бы, как предполагает патологоанатом, ускорить кончину. Последние десять картин, что были написаны им до смерти, были представлены на выставке, темой которой в итоге стала «Любовь»(как того и хотел Осаму). На последней его картине был изображён рыжеволосый парень под зонтом, гуляющий по парку.