так легко

Зеркало отражало грустное, жалкое и перекошенное, из-за неровной своей поверхности лицо. Эш был почти уверен, что в его кривом и мерзком отражении виновата ни темнота и ни зеркало, а он сам. Он снова плакал во сне, хотя столько раз строго-настрого запрещал себе. Разочаровывался в себе, весе своего слова и таланте лидерства. Если он не может управлять одним семнадцатилетним ребенком, то какие к черту банды? Идиот. Идиот. Будто холодная вода и правда помогает в таких ситуациях. Сердце продолжало колотиться, кровь в висках вскипала, а руки инстинктивно нащупывали в кармане пижамы пистолет. Вот черт, забыл на тумбочке. Будь здесь сейчас Артур, или кто-то из его паршивой шайки, он бы не смог защититься. К черту сам, а что с Эйджи? Он ответственен за него, и если– "Ты отвратителен!" — отдавалось в черепной коробке голосом то ли Шотера, то ли Эйджи, то ли его собственным. — Я знаю, — Эш опустил глаза в раковину, — причины на этот раз есть? Убийца всегда тянется к оружию, когда чувствует опасность. Но только ли убийца? Любой человек, только завидит нечто действительно пугающее, сразу начнет думать о том, как сейчас не хватает указательного пальца на курке пистолета. Но Эш отличался от «любого человека». Последним пунктом в его планах на жизнь было «выжить». Первым — любой ценой защитить Эйджи. А вторым… "У тебя нет оправданий даже перед самим собой", — Линксу начал надоедать доносящийся из богом забытого уголка разума голос, но от собственной головы никуда не денешься, — "однажды он начнет бояться тебя." Эш застыл. До него будто каплями, как те, что стекали с подбородка, доносилась одна простая, во всяком случае, так казалось ему, истина. Однажды, неделю, месяц или два спустя, Эйджи должен начать его бояться. Ради его же блага. … оставаться человеком. Эш сжал ткань рубашки по краю. Это был странный и нелепый жест, под стать его коротким озарениям и помутнениям ломающегося рассудка. Это все было так нелепо. И Эш был нелепым… нелепо спокойным, нелепо никаким Его почти мифическое сердце хотело рвать глотку, причем не только криком, но и собственными ногтями, лишь бы перестало быть так больно там, изорванную в клочья шею то он переживет. И правда, всегда ведь переживает. Скрипучая дверь выдала гостя. Эйджи всегда ходил, будто слон в посудной лавке, но на этот раз только конец его пути торжественно был оглашен очень приятным «крхххххх». Эш дернулся и попытался взять себя в руки. Наверное, сейчас подбежит и спросит, все ли нормально. Наверное, опять подумает, что виноват. Наверное, взвалит все на себя. Н-е-е-т. Глупый ребенок. Но Эйджи стоял. Его взгляд не был так по-детски встревожен, каким был раньше. Карие, серьёзные и глубоко внутри наполненные бурлящим волнением глаза скрывались густыми, нахмуренными бровями. Он был так красив, так далек и так невозможен. Эш не заслужил смотреть на ангела. Эш заслужил только ад. Линкс осторожно вышел из ванной, попутно собрав стену и угол. Он дошел до кровати и, наверное, собрался бы спать, но Эйджи совершил невероятное — удержал свое взрослое сосредоточение и то ли умолял, то ли требовал выговориться. Нет, это Эш требовал сам для себя. А он помогал ему. Эш заговорил. В другой ситуации он бы, наверное, просто бросил «плохие сны», или «Шотер». Но зная, что Окумура продолжит смотреть так, не с презрением, не строго, просто смотреть на него, на того Эша, которого он считает настоящим, врать было просто неприлично. А какой он настоящий? — Я начинаю бояться себя. Я ничего не чувствую… Ничего. Собственный голос отдавался где-то вдалеке. Линкс пытался закрыть глаза, скрыть давно льющиеся слезы, скрыть свое лицо, скрыть всего себя – подальше, подальше от этого мира, подальше от Эйджи, так безопаснее. Среди слов японца отдавались отдельные слова: «спас меня», «помогу тебе», «пожалуйста, не забывай этого»… Чего не забывать? — Даже если весь мир будет против тебя, я останусь с тобой. Я всегда буду рядом. Внутри Эша что-то со звоном перевернулось. Не разбилось, а наоборот, будто стеклянная ваза собралась из осколков в маленькую стеклянную надежду, ставшую крепкой и обоснованной. Кричать все еще хотелось, но тихо, так, чтобы не спугнуть Эйджи, так, чтобы не спугнуть себя самого. — Останься со мной… — «навсегда» комом встало в горле. Было невыносимо тяжело, поэтому Эш предусмотрительно опустился на колени к Эйджи. Не дай бог упадет. Было страшно признать, что он хочет оставаться с Окумурой навсегда. Но однажды… — Я останусь с тобой навсегда. Это было так легко? Но как насчёт Эйджи? Было страшно, вдруг Эш проткнет его колени своим костлявым подбородком или локтями. Но бедра японца были тоже не лучшей подушкой — кожа да кости. Он обязательно должен сводить Эйджи в ресторан… И по магазинам не мешало бы пошляться, щека терлась об дырку в джинсах. Маленькие раздражители казались ему такими приятными. Эйджи был невыносимо комфортный. Сердце дикой рысью продолжало вгрызаться в глотку. Эш хотел кричать — о чем — сам не знал, молчал — позерство, боялся спугнуть себя, Шотера-Эйджи-Совесть у себя в голове, может еще боялся Окумуру. Спугнуть? Нет, случайно не тронуть его руку, не коснуться щекой, в короткий момент, когда они будут спать вместе, прямо сегодня, буквально через пару минут, забыть потрепать его по голове перед прощанием — возможно, навсегда, а может и минут на двадцать, нужно ведь покупать хлеб домой. Однажды это все закончится, и, похоже, осталось совсем немного. Но было приятно думать, что, наверное, он бы кричал при Эйджи. Наверное, Эш мог себе позволить слабость. В конце концов, он все же человек. Хотел так думать, мог, в компании этого комфортного и чересчур приятного Эйджи.