Такая, блин, вечная молодость!..

В каморке, что за актовым залом, Репетировал школьный ансамбль, Вокально-инструментальный Под названием «Молодость». Ударник, ритм, соло и бас И, конечно, «Ионика». Руководитель был учителем пения, Он умел играть на баяне.

Название «Молодость» на удивление было не выцарапано на двери гвоздем или выжжено сигаретой, а культурно так написано от руки на листочке, прикрепленном к двери каморки двумя тоненькими полосками скотча — прям ретро-стиль. А ниже перечислен состав сей народной самодеятельности: шестеро участников плюс руководитель. Маня — нет, не девочка, а мальчик — ударник, блондин, личность с загадочной душой и хитрыми глазами. Гитаристы и бас — три брата: Харек, Головач и просто Слава. Верней, просто Слава как раз старшим был, а Головач — средним, но товарищ Харек в детстве сказок начитался русских народных, где младшему сыну нелестная роль отводилась, а посему вписал себя первым. Не глуп однако. Оркестры, как известно, бывают камерными, а ансамбль был каморочным. В лучшие времена он бывал и кабинетным (точнее химио-кабинетным), вплоть до дня, когда, по слухам, один из членов ансамбля подвергся нападению с применением химического оружия. Головач и просто Слава, как утверждали, во мнениях не сошлись — один хотел обратить Харька в дикобраза, второй — в кудрявого ежика. Посему-то и искупали братца в неизвестном препарате. Так, по крайней мере, гласила официальная версия легенды, объясняя как резкую смену локаций ансамбля, так и основное харячье достоинство — длину (хайра, естественно). А быть может, историю эту и вовсе Маня с его загадочной душой придумал. В любом случае, фирменного блюда «Харек под химикатом» никто доподлинно не видел, а вот «Молодость» действительно резко из кабинетной превратилась в подлестничную (совпадение ли?). Головач позже утверждал, что их многострадальный ансамбль пытались превратить даже в мужско-туалетный, но не вышло. А все благодаря учителю пения. Как говорится, маленькая собачка до старости щенок, а учитель пения до старости Валера. Впрочем, старым Валера не был; крикливым — да, голосистым тоже, даже мелким. Но старым назвать его никак нельзя. Почти как в песне — вечно молодой и вечно пьяный трезвый... За что, кстати, часто встречал непонимание со стороны руководства да и самих участников ВИА — ведь если кто отваживался спиртное пригубить для храбрости да музыкальности, лещей от Валеры получал крепких. Сам он и без «пол-литры» музыкальным был и от других того же требовал. Хитрый, в общем, Валера.

Еще была солистка Леночка Житенька, Та, что училась на год младше. У нее была склонность к завышению, Она была влюблена в ударника.

Туки-туки. Это Житенька пришла — румяная, цветущая, розовощекая, прямо не вокалист — мечта поэта. Объявилась в ансамбле она последней, «сотрудник», как говорится, молодой, неопытный, но старательный. Почти что сын дочь полка ансамбля. Валера был к ней добр; тренировал, пару раз даже дуэтом пели. Следил, чтоб Житеньку не обижали — то ли по настоятельной просьбе директора, которому та приходилась дочерью, то ли по доброте душевной (а быть может, и то, и другое). Даже «телохранителя» пытался ей найти — сначала в лице грозной «Ионики», потом чуть менее грозного Головача и хитрого Харька в придачу. А Житеньке, к слову, телохранители и не нужны: ей нужен только дневничок (чернький, с горящей гитарой и байком на обложке), полный записей о «блондине с загадочной душой и хитрыми глазами на букву М». Который сидит за барабанной установкой — без страха и упрека, но зато с палочками. Чем не герой романа?

Ударнику нравилась Оля Теря, Та, что играла на «Ионике». А Тере снился соло-гитарист И иногда учитель пения.

У клавишницы (волею случая) Тери было три основных и выдающихся достоинства — рост, талант и шевелюра, такая причем, что не только Житенька, но, по слухам, и сам Валера пускали от зависти слюнки в подушку. Правда, Валеру на этом никто не ловил, поговаривали лишь со слов товарища Харька, который, кстати, имел к Тере и шкурный интерес — не раз выказывал желание с ней хайрами помериться. Старшие братья однако Харька остановили, мол, не по-мужски — настоящие мужики меряются только инструментами (музыкальными, естественно), а хайрами махаться надо. А блондинчику Мане с Терей теперь даже смахнуться нечем было. Не то что в былые времена, когда Теря плотно занимала нынешние позиции просто Славы. На все руки мастерица, гитарой владела так, что никто б не рискнул в ее компетентности усомниться (особенно учитывая ее габариты и ударную — во всех смыслах — силу). За ней — как за каменной стеной, пуская слюнки, думал Манька. Или как за барабанной установкой — сидишь и не жужжишь (бренчишь только, но исключительно в такт). А нынче гитаристом стал просто Слава, что Терю, кажется, вовсе не расстраивало... Просто Слава был красив; у просто Славы были волнистые волосы, крутые татухи и еще он любил фотографироваться топлесс. И Тере снился исключительно в таком виде. А еще просто Слава умел голосить. Не так, конечно, как папка его — того даже Житенька не смогла бы обставить (вернее, смахнуться лужеными глотками). А Тере — ну что поделаешь — нравились голосистые. И, кстати, Валера еще вовсе не старый, записала Теря на страничках личного дневника. (Который никто и ни при каких обстоятельствах не должен был увидеть. Особенно просто Слава.)

Учитель пения, хоть был и женат, Имел роман с географичкой. Об этом знала вся школа, Не исключая младших классов.

Кто не знает Валеру? Валеру знают все! Учитель пения, равно как и физрук, для школы священен. Так, по крайней мере, часто у них говорят. Жену его, Мавританию Константиновну, которая когда-то преподавала, тоже знают и помнят. Образцовая семья, к слову — совет, любовь и трое примерных во всем сыновей (про инцидент с Харьком и химикатами, ежели он вообще имел место быть, благоразумно забыли). И надо же было такому приключиться, что в их богами металла забытую школу приехала из Америки новая учительница географии — Артурия Беркутовна Птиц. Артурия Беркутовна дамой была колоритной. Пронзительный взгляд, горячий темперамент, страсть к нарядам... Валера, короче, влип, причем капитально. Не замечала раньше за вами страсти к пернатым, подтрунивала над ним учительница русского и литературы Маргарита Анатольевна. А Валера раньше и сам не замечал; а теперь вот подвозил Артурию Беркутовну домой на метро и носил ей апельсинчики — что характерно, в школу, а не в больницу. «Ах, как нестандартно!» — умилялась мадам Птиц. В школе они стали новой притчей во языцех. Вот о чем, как думаете, беседуют в учительской Максим Удалович Утконосов и Сергей Сергеевич Прист? Первый второму внушение делает: мол, не смотри на Маргариту Анатольевну чаще положенного, иначе слухи пойдут, как о Валере и Артурии Беркутовне. Или перенесемся в школьную столовую — о чем Теря за обедом приятелю своему, Сереге Кутаеву, рассказывает? О том, как на прошлой неделе Валера Артурию Беркутовну до метро провожал. Причем рассказывает не со зла (Валера же голосистый, а она голосистых любит), а для романтики. Житенька за соседним столиком пишет в своем дневничке: «хочу, чтобы Маня любил меня так же, как Валера любит Артурию Беркутовну!» А Маня тем временем гадает, о чем же Теря с Кутаевым в столовой шепчутся... Ну а Валера думает о том, где бы (подешевле, естественно) достать еще апельсинчиков для Артурии Беркутовны.

Он даже хотел развестись, Но что-то его держало: Может быть, трое детей, А может быть, директор школы. Ведь тот любил учителя пения, На переменах они целовались.

Сидя в каморке после репетиции смотрел Валера на старое семейное фото и предавался раздумьям. Там запечатлен он был с Мавренькой — рыженькой, молоденькой (в те еще годы) — и тремя маленькими сыночками, папкиной гордостью. Вот младшенький, Харечек — море хайр по колено; средненький — с виду грозный Головач, а в душе чувствительный Андрюша; ну и старший — просто Слава, так еще и с некоторой (в кого только?) склонностью к эксгибиционизму — топлесс фотографируется. Теперь эти три богатыря сыночка вымахали на голову выше папки. «Эх, орлы вы мои, — думал Валера, — на кого ж я вас оставлю?» (Да, права была Маргарита Анатольевна — даже в сравнениях недавно приобретенная валерина орнитофилия проявлялась.) Кто ж без него, Валеры, на них орать-то будет, жизни-разуму учить? (А ведь он старается очень, чуть связки не надорвал.) А кто их апельсинчиками кормить будет? Витамины же!.. — Валер, тебя директор вызывает, — заглянул вдруг в многострадальную каморку Максим Удалович Утконосов. — Твою ж апельсинку! — культурно выругался Валера, отвлеченный от собственных мыслей. Ни один школьник от вызова в кабинет директора ничего хорошего не ждет. Валера вот тоже. Что Владимиру Петровичу от него понадобилось? Наверное, поинтересуется вокальными успехами дочки. И хорошо бы только вокальными успехами... Около двери с табличкой «директор В. П. Холст» Валера ненадолго замер, призывая мысленно на помощь богов металла, апельсиновых богов и духов московского метро, если таковые существуют. — Здравствуй, Валера. Ну как там моя Житенька? Поет? — Прекрасно поет, Владимир Петрович! На фа-диез ее уже тяну... Глаза Владимира Петровича Холста заблестели недобрыми огоньками. Валера мысленно попытался дополнительно призвать химер, медведей-призраков, Понтия Пилата, недоангелов из Райской Канцелярии и Жанну-из-тех-королев на метле. Не помогло. Холст наступал. Даже последний аргумент — мол, Виталина Алексеевна, коли узнает, бросит тебя и вместе с Житенькой уедет, — не подействовал. — Ах, Валерка, сладкий ты мой фа-диез! — с этими Владимир Петрович его поцеловал. К слову, Валера был не сладким, а кислым. Во-первых, потому что сок пил, апельсиновый разумеется. Во-вторых, от дум великих: как скрыть Артурию Беркутовну от Мавреньки; как скрыть Владимира Петровича от Артурии Беркутовны; как скрыть себя от Виталины Алексеевны, жены Владимира Петровича; и где купить апельсинчиков подешевле?.. — А помнишь, Валерка, как ты от меня под диваном прятался? — предался ностальгии Владимир Петрович. Валера свое темноарийское прошлое вспоминал редко. Хотя были времена... И Мавренька была с ними, и Виталина Алексеевна, и Холст (тогда еще просто Холст, а не Владимир Петрович), будь он неладен. И диваны были, и гастроли, и Жаннна-из-тех-королев (правда, без метлы, но со сцены). — Как молоды мы были... — вздохнул Владимир Петрович. — Да мы и сейчас вроде ничего, — вставил Валера и пожалел. Потом попятился назад, как рак из басни. Но Холст снова наступал. От второго поцелуя отвертеться не вышло...

Вот такая вот музыка, Такая, блин, Вечная Молодость.