твои письма

- конечная. поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны. Донхек вздрагивает и сонно оглядывается. Привычно пустой эскалатор и противный свет бледных ламп. Задумчиво кусает щеку, перебирая в пальцах мятую бумажку с написанными быстро и оттого неуклюже цифрами. Да или нет? Ветер шуршит мусором у тротуаров, толкает в спину. Во дворе тихо и темно. Донхек сел на скамейку у подъезда, нервно сжал телефон в пальцах. Долгие три гудка. - добрый вечер. отдел вакансий редакции журнала weekly strike. Меня зовут Чон Юно. Чем могу помочь? Глубоко вздохнул. Откашлялся. - я.. на должность дизайнера-верстальщика.. без опыта работы..

//

23.56 настолько одинок, что пишу чертово письмо в никуда. какая глупость, боже мой. эта женщина с желтым платком на шее рекомендовала вести нечто вроде дневника. конечно, это не имеет никакого смысла. вообще-то, как и все, что я делаю. ну, да ладно. она объясняет мою проблему недостатком женского внимания. ничего глупее в жизни не слышал. это мой дневник, и я должен писать то, что думаю, чувствую, то, что просто хочу написать. так она мне сказала. чушь собачья. естественно, я не хочу ничего писать. потому что это глупость. никто не узнает, так ведь? никто не прочтет. значит - никто не поможет. неважно неважно неважно не нужно понятия не имею, что мне делать со всем этим. с собой. жутко устал. кажется, что все уходит просто так. быстро, неизбежно и навсегда. катится к чертям. от меня ускользает каждый день, куда-то утекает сквозь пальцы, и я не знаю, за что зацепиться, чтобы удержать. часто ловлю себя на том, что ищу или жду чего-то. не могу понять, чего не хватает. где-то потерял, забыл. и это мучает меня. хочется постоянно бежать. неважно, куда. искать, искать. ничего не находить. опять. шатаюсь по улицам, мечусь вдоль дурацких вывесок, и все это - зачем? не понимаю. она спрашивала, когда это началось. не знаю. оно, наверное, было всегда, а заметил только сейчас. что сделать, куда уехать, к кому прийти. что мне нужно? где это найти? а если я найду, оно спасет меня? чувствую - я пустой. коллеги, разговоры за ланчем, улыбки. а ночью чувствую - пустой. все, что было днем, - дурацкий спектакль. какая же это глупость! никто не увидит. никто не прочтет. я не знаю, к кому мне идти. не знаю, зачем пишу это. ненужное. бесполезное. какая глупость.

//

Донхек крутит в руках новенькую зеленую флэшку с логотипом журнала и судорожно жмет кнопку вызова лифта. Конец первого рабочего дня, он, оформив первый в своей жизни разворот, нервно сгорбившись, идет к главному редактору, как на суд Божий, не меньше. По офису разносится непрерывный говор, чей-то смех, звук работающего принтера. В кабинете тяжелый прокуренный воздух, на окнах опущенные жалюзи, и все равно проникающий внутрь закатный свет тускло освещает худощавую фигуру. Ли Минхен сидит на краю стола, смотрит в стену — не замечает, как у двери, робкий и взволнованный, Донхек переминается с ноги на ногу. Минхен похож на манекен в деловом костюме: бледный - почти прозрачный и невозможно худой. Он не подает никаких признаков жизни, кроме того, что беспрерывно щелкает колпачком ручки. Донхек подходит ближе, осторожно касается плеча — Минхен вздрагивает, несколько раз быстро моргает и растерянно вглядывается в донхеково лицо. - а, это ты, - наконец отмирает и берет в руки ноутбук. Донхеку бросается в глаза красный отпечаток помады на его шее. Тут же припомнил фигуристую секретаршу и усмехнулся. Неплохо. И вообще-то он жутко нервничает. Первое задание, первое впечатление. Минхен рассматривает готовый разворот слишком долго, и у Донхека почти вспотели ладони. Он угрюмо следит за выражением серого лица, но понять ничего не получается. И вообще лицо какое-то странное. Как будто бумажное — неживое, выцветшее. Наконец Минхен говорит, что для первого раза просто блестяще. После этих слов воздух в кабинете уже не такой прокуренно-душный, день не такой дождливый, да и вся осень не так уж и плоха. Донхек невероятно горд. Довольно прошествовал мимо секретарши и с широкой улыбкой побежал догонять свой автобус. Потом метро — конечная, два квартала (не забыть в магазин за пивом и цветами) и второй подъезд слева. - чиен! 19.09 снова желтый платок на шее. гадкий цвет, по-моему. она дала мне тест на выявление суицидальных наклонностей. очередные глупости. я не хочу умирать. мне просто плохо иногда. вчера был приступ. много курил, как всегда. кажется, еще плакал. тоже много. как обычно — не знаю, зачем пишу это. юно бесит. такой невозмутимый, аж зубы сводит. но он толковый — нашел нового художника. неплохого. эти записи похожи на бортовой журнал. интересно, сколько мое судно продержится на плаву? долго еще?

//

Это смущает. Минхен сказал, что на минутку. И больше ничего не сказал. Сидит на подоконнике и курит. Вроде вторую уже. Иногда Донхек отрывается от монитора и спотыкается о хмурый задумчивый взгляд блестящих, как будто покрытых сонной пеленой глаз. На его шее снова красный поцелуй. На том же месте? - что это? Минхен не сразу реагирует, медленно выпуская дым. Ветер в окно — лохматит черные волосы. Донхек, как под гипнозом, поднимается из-за стола и подходит к худощавой фигуре. Проводит пальцем по шее в попытке стереть помаду, но удивленно вскидывает брови. - татуировка? Минхен улыбается. Донхек видит эту улыбку первый раз, и ему вдруг становится не по себе. Вымученное, безрадостное движение губ, а глаза мертвенно-потухшие. Также, бумажные. Что с тобой? Минхен ушел, а Донхек ехал в вагоне метро до конечной и думал, можно ли снова научить человека улыбаться. Он решил, что способ точно есть. Нужно найти. Потом Минхен стал приходить каждый день. Донхек не спрашивает, почему. Он вообще ничего не спрашивает о том, что не касалось бы работы. Его кресло теперь немного пахнет сигаретным дымом, но уже привычно. Донхек замечает, что Минхен легко раздражается, постоянно щелкает колпачком ручки и много, очень много курит. Донхек узнает, что ему, оказывается, всего двадцать шесть и он не переносит желтый цвет. Донхек часто думает, что Минхен странный. Нервный, прозрачный, такой непонятный. Но были бы все такие странные, как ты Минхен приходит каждый день. И Донхек не спрашивает, почему.

//

Он пьяный и немножко возбужденный. По телевизору гоняют один и тот же сериал, который въелся в кору мозга. Чиен приятно перебирает его волосы, пока он лежит на ее коленях и вспоминает свой выпускной класс — неопределенный, беспокойный. Казалось, что вся жизнь крутится вокруг одного решения, которое Донхек не готов принять вот так, сразу. Мать твердила о юридическом, учителя рекомендовали международный, а Донхек сомневался. Сомневался и рисовал ночи напролет, боясь разочаровать всех вокруг. И себя. Но все получилось. - все получилось, - приятно произнести вслух. Он улыбается в потолок, когда Чиен говорит, что гордится. Улыбается в потолок, когда ее короткие волосы щекотно касаются его живота. Все так классно, когда он чувствует ее горячий язык над резинкой белья. Классно.

//

Донхек почти с разбега прыгает в золотистый nissan. На заднем сидении валяются какие-то журналы, оранжевая толстовка, исписанный черным маркером календарь (позапрошлый год, кажется). Вместо приветствия Минхен только молча улыбается краешком губ и жмет на газ. Донхек и раньше слышал, что для крупных конференций арендуют целые отели где-нибудь за городом. Как нетерпеливый ребенок, которого везут в зоопарк, он ерзает на месте, открывает и закрывает окно. Донхек чувствует, как чешутся его ладони в предвкушении. Обычно Минхен на таких мероприятиях обходится без помощников — так сказал Юно. Кажется, ты ему понравился. Донхек сияет. Стеклянные многоэтажки сменяются желтовато-коричневой массой пригородных лесов. Донхек тянется к панели, чтобы включить радио, и испуганно отдергивает руку, когда Минхен вдруг тихо и резко говорит: нет. Он не сказал до этого ни слова, выглядел напряженно-сосредоточенным. От молчания его голос чуть охрип. - раздражает их болтовня, - уже мягче. Донхек обратил внимание на серебряное широкое кольцо на мизинце правой руки. Тонкие бледные запястья сильно выделяются на фоне черной кожи салона. Аристократичная осанка и аромат свежести. Такое хочется рисовать. Тишину разбавляет только монотонный шум мотора и сигналы навигатора. Донхек исподволь рассматривает складку на переносице от сведенных бровей, острую линию сжатой челюсти. Снова — что с тобой? Донхек не решается спрашивать. Он уже знает — Минхен не любит личные вопросы. Под аккомпанемент тихого шороха шин об асфальт Донхек мурлычет под нос что-то из позднего Майкла Джексона, подобрав под себя ноги в ярких фиолетовых носках. don't try to understand me because your words just aren't enough На заправке Минхен покупает сигареты и упаковку чипсов на двоих. А когда ехать остается не больше получаса, он тихо просит спеть еще раз. Донхек сияет.

//

22.12 как же сложно уснуть. голова гудит, как будто в ней пчелиная ферма. вчера не пришел к этой женщине. представил, что снова придется смотреть на ее желтый платок, и поехал домой. раздражает все. буквально все. и постоянно хочется пить. думаю о том, что останется после меня. эти нелепые записки. какая глупость, боже мой.

//

Голова все еще кружилась от вспышек фотоаппаратов и гула репортеров, когда Донхек бухнулся на свое переднее пассажирское и бездумно уставился в вечернюю мглу. Какой яркий, суетливый день. Пожалуй, самый насыщенный за последние несколько лет. В открытое окно потянуло ночной свежестью, и Донхек обернулся к бледному профилю Минхена. Снова курит. Воздух, полный влажной прохлады, окутывает, обнимает. Минхен уперся руками в руль, вцепился так, что хрустнула косточка. - доволен? Донхек удивленно, неуверенно улыбается. - конечно, да. еще спрашиваешь. Минхен кивает, выпуская невидимый в темноте дым. На его лице лежат тени, как будто кто-то провел испачканным в саже пальцем по скулам. - а знаешь, - его голос совсем тихий и неровный. Донхек невольно затаил дыхание, чтобы услышать. - иногда бывает такое.. называют тревожностью. дурацкие предчувствия плохого. и вроде неизбежного. Он поднес к губам сигарету, и Донхек заметил, как подрагивают тонкие пальцы. Он сжался, будто перед ударом. От всей его фигуры веет напряжением, неизвестным, непонятным Донхеку тяжелым страхом. Минхен резко завел машину и газанул. - сдавливает, как в тисках. ни вдохнуть, ни выдохнуть. Донхек медленно втягивает носом воздух и не знает, что сказать. Не знает, нужно ли что-то говорить. Хочет коснуться острого плеча, но только напряженно смотрит на ленту дорожной разметки, освещенной фарами. что с тобой? - завтра все будет хорошо, - Донхек, наверное, сам не верит, но шепчет неуловимо тихо, прислушиваясь к хриплому неровному дыханию.

//

03.28 постоянно кажется, что за мной следят. паранойя — все время оглядываюсь. и каждое утро просыпаюсь с гадкими предчувствиями. хотя вообще-то «просыпаюсь» - неподходящее слово. не помню, когда последний раз спал ночью. много курю. все время хочу пить. постоянно страшно. госпожа отвратительный-желтый-платок выписала мне что-то от невроза. ничего не работает. прихожу к донхеку — с ним легче. с ним не думаю обо всей этой дряни. только не нужно было разрешать ему ехать. не нужно, чтобы он узнал когда-нибудь. каждый день говорю себе перестать приходить к нему. каждый день прихожу. не могу забыть, как он пел тогда. такая глупость.

//

- да сколько можно! внутри ты наверняка наполнен до краев этим пеплом. Минхен усмехается. Донхек следит за тем, как серые комья дыма не спеша выползают из приоткрытых губ и растворяются в дождливом октябре. Минхен предложил не обедать сегодня вместе со всеми, поэтому они медленно шагают по грязному тротуару в поисках кафе, и Донхек собирает в капюшон куртки редкие холодные капли с неба. - интересная метафора. хочешь сказать, изнутри я выгорел? Минхен редко говорит о себе. Никогда не говорит. Донхек привык к его странной манере выражаться короткими фразами, от которых становится жутковато. Что творится в его прокуренной душе? Донхек почему-то уверен, что однажды узнает. Он так хочет узнать, что готов ждать очень долго. Говорят, с кем поведешься, от того наберешься. Донхек все чаще слышит от Чиен этот вопрос — не хочешь рассказать мне что-нибудь? А в глазах у нее смесь грусти и подозрения. Недавно она пришла рано утром и недоверчиво осмотрела спальню. Взъерошенный и сонный, Донхек не сразу сообразил, что именно она хотела найти. Или кого. Время идет — Донхек не успевает за ним. Не успевает уловить тот день или минуту, когда, проводя выходные в холодной кухне с ноутбуком на коленях, он перестает замечать десяток пропущенных от Чиен; когда ее большие красивые глаза и теплое ото сна тело больше не восхищают, как раньше. А в какой-то момент Донхек ловит себя на том, что старательно прорисовывает татуировку на шее и сигарету в костлявых пальцах. Или стоит на ветреной набережной поздно вечером. Издалека доносится мелодия ветхой шарманки, которую веселый, немного сумасшедший старичок носит вдоль берега на потеху туристам. Минхен неизменно в облаке дыма, худой и утонченно-красивый. Разлетаются полы его черного пальто, огонек сигареты мерцает около губ. Донхек отводит взгляд, потому что вот-вот захлебнется. Невыносимо. - что будет после того, как все это закончится? Соленые капли летят прямо в лицо. Минхен закрывает глаза и поднимает голову вверх — спрашивает у Донхека или у бесконечного неба? Над самым горизонтом горит фонарь пограничного судна. Донхек размазывает по щеке морскую воду и улыбается почему-то. - наверное, начнется другой мир. новый. Слышит, как Минхен подходит совсем близко, останавливается рядом. Чувствует его тепло и терпкий аромат. - нам на смену придут другие? кто? - он вглядывается в донхеково лицо, разыскивая в нем ответ на вопрос. Этот и еще много разных. Донхек пожимает плечами. Он все еще смотрит на горящую точку у горизонта, как будто именно там проходит граница — полоса, за которой закончится их мир. Будут ли те, новые люди, лучше нас? Будут ли они учиться на наших ошибках или наделают своих? - какая разница? мы исчезнем, а значит, будет уже все равно. Свет маяка пробежал по берегу, освещая мокрые, соленые лица. Секунда света — и ночная пелена снова накрыла двоих на обветренной набережной. Утаила что-то важное. Потом. Еще не время.

//

02.37 бывают дни, когда мне действительно легче. не знаю, с чем это связано. много раз пытался проследить, но никакой связи с событиями жизни нет. помню, когда-то это длилось почти два месяца. мне было шестнадцать или около того. черт, я, наверное, был самым счастливым тогда. за все двадцать шесть. слишком много курю. юно говорит, что подарит мне на день рождения табачную палатку. как всегда, очень смешная шутка. он меня бесит. донхек слушает музыку, когда рисует, и высовывает язык. еще кусает щеку, когда задумывается о чем-то. часто думаю о нем. у него под кадыком родинка. красиво.

//

Минхен — последний, кого Донхек ожидал увидеть на пороге своей квартиры в 22:14. Он досмотрел вечерние новости, закутался в одеяло и планировал полистать ленту instagram. Но Минхен уверенно идет на кухню, оставляя за собой шлейф сигаретного дыма и запаха своего автомобиля. Донхек вздыхает и плетется следом. Между ними давно нет напряженных отношений босса и подчиненного. Минхен с самого начала не соблюдал никакой субординации. К тому же сейчас они на донхековой территории, а потому правила устанавливает он сам. Ну, или так считает только Донхек. Абсолютно по-свойски Минхен жмет на кнопки кофеварки, располагается за столом, расстегивая пиджак, и подвигает к себе чужой ноутбук. Он, как всегда, нервно щелкает колпачком ручки, и красные воспаленные глаза под влажной пеленой хронического недосыпа. Донхек устало присаживается рядом. Минхен болезненно напряжен — мысли его где-то далеко. Сложно понять, что творится в его голове, Донхек и не пытается. - необходимо выпустить номер раньше обычного. тираж растет. Пискнула кофеварка. Минхен открыл какой-то документ с рабочего стола. К его задымленному запаху примешиваются молотые кофейные зерна и молоко. Это ассоциируется с лениво не застеленной утром постелью и каким-то старым французским фильмом семидесятых годов. Минхен пьет кофе, а на его бескровных губах остается бежевая пенка, красный отпечаток помады у кадыка дергается. Донхек долго смотрит на костлявые пальцы вокруг темно-синей кружки, тонкие темные волосы, сосредоточенную складку на лбу. Переводит взгляд на монитор, и строчки бегут куда-то. Он честно и отчаянно пытается собраться в кучу. В воздухе как будто множится напряжение, и из них двоих только Донхек впитывает его в себя и нервно хмурится, пока Минхен откидывается на спинку стула и достает пачку сигарет. Вообще-то волнует сейчас не это. Но Донхек просит: - выйди на балкон, пожалуйста. И тяжело выдыхает. Только сейчас замечает противную боль в пальцах от того, что так крепко вцепился в собственные колени. Чего он так вскипел? В открытое окно дует ветер, проникает ночной холодок, но Донхеку неимоверно жарко. Может, температура? Грипп? Минхен приносит с балкона новую порцию ароматов — звездной ночи и сигарет — и прислоняется поясницей к столешнице. Крутит в пальцах зажигалку, смотрит на Донхека исподлобья. - что-нибудь скажешь? Донхек не понимает, о чем он. В голове душная пустота, ответить нечего. Из комнаты доносится шорох — что-то падает. Донхек вспоминает, что окно там открыто настежь, и ветер, скорее всего, снес все бумажки с его стола. Он не смотрит — чувствует, как Минхен подходит к столу и упирается в него руками. - донхек. Поднимает голову и жалеет об этом. Минхен спокойным, но быстрым движением хватает его ладонью за шею и накрывает губы своими, не давая опомниться. То, что Донхек чувствовал все это время, — плотное напряжение, жар в ладонях - все сжалось в один комок и лопнуло в кончиках пальцев. Минхен целует глубоко и чуть нагло, мажет вкусом американо без сахара и крепкой сигареты, ведет рукой от шеи в волосы и массирует кожу холодными пальцами. Донхек от неожиданности крепко хватается за его плечи, задирая голову. Безнадежно. У Минхена губы шершавые — искусанные, а язык горячий. Глубоко, настойчиво. Жарко. По спине бегут мурашки. Вдруг все заканчивается. Минхен отпускает, отстраняется, снова упираясь в столешницу. Без слов. Как ничего не было. Донхек обалдевший и растерянный. Неровно дышит, сжимает кулаки, пытаясь унять стучащее в глотке сердце. Минхен срывается, как ошпаренный, оставляет после себя черную зажигалку на столе и глухой хлопок двери. Через полчаса Донхек прямо у порога судорожно стягивает белье со стройных бедер Чиен, надеясь утопить и забыть терпкий вкус сигарет в нежных девичьих вздохах.

//

19:22 мерзкий-желтый-платок сказала, что причина невроза может скрываться в детских травмах. очередная бредятина. не было никаких травм. тэен хреновый брат, если честно, но я его почти боготворил. нас было человек десять, не меньше. юные и отчаянные идиоты. еще нечем дорожить, еще нечего потерять. пили какую-то бурду на ступеньках подъезда, там же блевали, таскались к девчонкам по ночам - жили полной жизнью. вечно сбитые костяшки, вечная муть в голове. помню, кто-то предложил на спор вылакать за раз двухлитровую банку того дерьма. глотку жгло, как в аду. кажется, той же ночью мне набили эту хрень на шее. нормальное детство. как у всех. пора прекращать этот "дневник принцессы".

//

Минхен не приходит ни на следующий день, ни через неделю. Номер благополучно выпускают без его участия. Никто не беспокоится, рабочие дни текут по обычному распорядку, а Донхек не находит себе места. Сначала он просто без конца мысленно возвращается к тому вечеру, вспоминает снова и снова прикосновения горячего языка, и непонятная улыбка расползается по лицу. Он глупо, как те влюбленные герои мелодрам, трогал свои губы, и, казалось, на них сигаретный дым отпечатался так, что содрать больше не получится. Иногда под утро он не мог уснуть, задыхаясь в накрывающих душных волнах. Тревога зародилась, когда на вторую неделю Донхек понял, что не может позвонить. Узнать, все ли в порядке. Спросить, нет ли идей для нового раздела. Или просто услышать прокуренный голос, очередную странную фразу и, может быть, ответ. Что с тобой? Так и не спросил номер мобильного. А потом прошла еще неделя. Дежавю. Минхен снова на пороге. У Донхека глаза испуганно-распахнутые, он почти шарахнулся в сторону, но Минхен не дал. Минуту назад у подъезда он сосчитал до десяти и обратно и шагнул, как с вышки в воду — прямо сейчас или больше никогда. Аккуратно коснулся подбородка и притянул к себе. Холодный с улицы, пахнущий ноябрем и неизменно — дымом. И Донхек не сопротивляется, обмякает совсем, отвечает. Ведет от уголка губ самым кончиком языка, слизывает горький пепел; медленно, так нежно, что у Минхена дрожат ресницы, и с шеи падает колючий шарф. Вся донхекова робость затихла теперь где-то глубоко - он посасывает кончик чужого языка, чувствуя ладонь на своем бедре, и смелеет, смелеет. Прижимается, крепко обнимает двумя руками за шею, утягивая в комнату. И нет времени удивляться, откуда взялась в нем эта нежность и этот костер внутри. Нет времени задавать вопросы или отвечать. Только поймать один момент и раствориться. Минхен роняет на ковер ту самую оранжевую толстовку, медленно проходит вглубь спальни и молчит. А Донхек как завороженный — не может оторвать глаз от худого тела, оплетенного синеватыми венами. Протягивает руку, едва задевая бледную кожу, касается губами ниже груди, там, где в солнечном сплетении у Минхена расцветают фиалки. - я напишу тебя маслом. Больной, затуманенный разум медленно погружается в кому. Донхек дрожит, хватает судорожно жаркий воздух, пропадает в прикосновениях, запахах и глубоких поцелуях. Как вниз с обрыва, безропотно и бездумно, тонут, погибают. Донхек, не сдерживаясь, стонет и всхлипывает, выгибая поясницу до хруста. Слишком больно, слишком отчаянно. Минхен целует донхековы смуглые запястья, шепчет что-то хриплое и, наверное, влюбленное. Слишком нежно. не отпускай меня, люби Умоляет о невозможном.

//

Донхек — потерянный клочок бумажки, в спешке неровно вырванный рисунок из его блокнота. Заторможенный, продрогший. Смотрит воспаленными глазами и не видит ничего, кроме серого влажного тумана. Как на черно-белом полароиде из ветхого альбома, пыльного и никому не нужного. Ему бы снова в ту ночь, ему бы снова с обрыва в бесконечный полет. К Минхену тянет, без Минхена не хочется. Совсем невыносимо, как в ломке - искусанные ногти, тайфун под ребрами. Юно знает адрес. Донхек бежит, бежит, путается в переплетенных, запутанных улицах. Что скажет? Что спросит? Неважно. Тривиальное кино — ключ под ковриком, пустая квартира. На покрывале оранжевая толстовка и небольшой, слегка потрепанный на углах ежедневник. для тебя, мой светлый прочитай, найди меня в каждой странице. вот он я. это все, что осталось. сохрани. и твой мир никогда не потухнет, пока я буду рядом.