Корея похоронит в ветрах

Еще тогда, после столкновения в матче со «Спартаком», сидя в раздевалке и разглядывая опухшую после удара о борт ногу и вывернутое колено, Мозякин понял — он совершенно обычный человек. Он не хоккейный бог, не талисман, не символ силы прошлого поколения хоккеистов — он обычный человек. Он тоже грустит из-за проигрыша, он тоже матерится, когда его все злят, он тоже получает многочисленные травмы по глупости, на его игру влияют внешние факторы. Он совершенно обычный и заурядный человек, каких в хоккее много, какими гордятся, чей номер выводят из обращения и какого ставят в пример детям. Наверно, «заурядный» и «сильная личность» не могут стоять в одном ряду — Мозякин и об этом думал. А вот в его случае каким-то образом так получилось. Да ладно, что же он один такой прибедняется. Много таких. И не только в хоккее. Вышло так потому, что «хороший хоккеист» и «хороший человек» — это не обязательно одно и тоже. Талантливый может быть мудаком, совершенно заурядный может быть высокой личностью. И если мудаком можно стать в два счета, то вот для достижения звания «высокой личности» нужно еще немного постараться. До определенного момента Сергей чувствовал себя хорошим человеком, хорошим хоккеистом, хорошим семьянином и хорошим другом. А в январе все рухнуло. Рушиться, на самом деле, начало раньше — после игры со СКА в прошлом году. Что Мозякину стоило выкинуть эти цветы и забыть про них — а ничего не стоило, мало ли шутников на свете? Что Мозякину стоило вылить вино в унитаз и выкинуть медведя — про эти отвратительные клишированные знаки внимания, идея которых словно слизана с какой-то дешевой зарубежной или дорогой отечественной кинокартины, Сергей даже вспоминать не хотел. Но кольцо Сергей так и не выкинул, не продал и не переплавил. Черт бы с ним сделался, с материалом и пробой, но надпись, похожая на случайный прочерк острия инструмента ювелира, заставляла Сергея задуматься. Потом появился Осала со своей конспирологией, потом всплыли лишние догадки уже из головы Мозякина, потом еще сотня-другая версий от подсознания: «а что, если…?», «а что, если…?». В таком темпе Сергею жить надоело, и при первом удобном случае Паша и Ильей были вызваны на ковер. Именно Дацюк и Ковальчук. Два человека с большой буквы, две гигантские фигуры в отечественном хоккее. «Я тебя люблю. И вот он тебя тоже любит». И даже не слова, интонация больше сыграла роль в этой драме. Мозякин бы сразу почувствовал, если бы говорили как другу, как коллеге, возможно, просто как человеку или в шутку — в человеке заложена эта способность чувствовать значение интонации в голосе собеседника, вызывая на те или иные эмоции, спасибо эволюции за разум. «Я тебя люблю. И вот он тебя тоже любит» ему было сказано как мужчине. Как женщина могла бы признаться мужчине. Или мужчина женщине. Это прозвучало в этом самом романтическом смысле слова, как бы ужасающе это не звучало. А ужасающе это звучит потому, что мужчина не может признаться в любви мужчине — да даже если и может, то это не по правилам, это не должно быть взаимно, не должно предаваться огласке. Это уже не может быть обычными отношениями. Нет, Сергей не считал, что это противоестественно или что-то вроде того. Он даже сам себе не мог объяснить, почему сторонился этого. Если отбросить большую часть философских размышлений Мозякина и остановиться на том, к чему пришел Сергей к этому участку времени, то можно сказать, что Мозякин перестал считать себя человеком. Он перестал видеть в себе возможность сострадать, сочувствовать или понимать, словно у него отняли эту возможность, словно кусочек в голове, который отвечал за сострадание, внезапно отказал. Именно сострадание и видел Сергей как часть «высокой личности» — а теперь этого его лишили, и он вынужден существовать непонятно как. И при чем тут могут быть Дацюк и Ковальчук? Разве же человек может быть эгоистом? Может, конечно, но тогда человека в этом животном будет мало. Человек должен понимать, что он не один, что он в обществе, что он в кургу других людей, возможно, таких же, как он, возможно, немного отличающихся, и чтобы всем было хорошо жить — иногда нужно принять чей-то недостаток или закрыть на него глаза, даже если этот недостаток как-то связан с тобой. А Мозякин сейчас включил эгоиста и сидит в своей норе, не желая показываться наружу. Он прекрасно понимал — если Илья с Пашей тогда в Астане сказали ему правду, то это значит, что им сейчас тяжело, потому что он по себе знает — нельзя жить со спокойной душой после того, как твои чувства отвергли, неважно, любовь это или влюбленность. А если его товарищам тяжело — значит, он должен им помочь. Без этого он не смог бы считать тебя полноценным человеком. С такими «раскольниковскими» размышлениями Мозякин по несколько часов перед сном лежал в кровати, положив руки за голову и смотря в потолок. Лучше от этого ему не становилось, и в какой-то момент до Сергея дошло: сколько можно лежать и бояться что-то предпринять — пора действовать. Но что он должен был сделать или как подступиться к Дацюку с Ковальчуком — вот это в голову ему не приходило. — Серег, ты чего там, умер? — большая рука неласково потрепала подушку, на которой лежал Мозякин, и Сергею пришлось быстренько встать — как бы Василию не вздумалось еще немножко понежничать с ним, дергая за все остальные конечности или не дай скотч волосы. — А ты только и ждешь, как я посмотрю, — огрызнулся Мозякин, присаживаясь на кровати и зевая. — Не выспался, — констатировал Кошечкин с недовольным лицом и пошел на балкон. Погода в Корее была просто потрясающей, шел легкий снежок и дул теплый ветер, порой сбивающий с ног. Мозякин вспомнил на Олимпиаде в Сочи столбик на термометре, где ртуть остановилась на отметке +23 во время биатлона, когда они с семьей шли на хоккей, и Сергей был тогда еще в шортах, потому что в один день было просто невыносимо жарко. Обещали морозы, конечно, но пока было время погулять в одних лишь толстовках и побегать на улице. Странно — еще четыре года назад Мозякин также шел по Олимпийской деревеньке в Сочи, держа за руку Андрея, чтобы далеко не убежал, всей семьей они шли на матч или на гонку, чтобы во все горло болеть за свою сборную, а теперь Мозякин также идет со всей семьей по Олимпийской деревне уже в Корее, держа Андрея за руку, чтобы тот не потерялся в незнакомой стране и в куче разноцветных спортсменов разных сборных, и теперь уже за него во все горло будут болеть люди с трибун. Наверно, так получилось из-за случайного стечения обстоятельств, потому что если бы НХЛ отпустила ребят на Олимпиаду, состав был бы привычен взору болельщика — Ови, Малыч, Куч, Панара, несравненный Олег Валерьевич во главе, Василевский и Бобровский на воротах, на всех сине-красно-белая форма и орлы на груди. А сейчас этого ничего нет. Овечкин, Малкин, Кучеров и Панарин, а также Василевский и Бобровский есть с ними лишь душой, а телом они защищают свои владения в Америке. Лишь Олег Валерьевич частями присутствует с ними — то на звонок откликнется, то не упустит возможности облить грязью журналиста, то знакомого встретит, а ребята из команды словно дети, родители которых встретили на улице знакомых и теперь не обращают на свое чадо никакого внимания. Даже орла на груди нет — его заменила скучная надпись «олимпийский атлет из России», которая не несла за собой ни гордости, ни уважения, ни любви, он не означала ровным счетом ничего, кроме того, что должна была означать. Много что сейчас давило на Мозякина, но больше всего его пугала перспектива снова увидеться с глазу на глаз с Ковальчуком и Дацюком. Ему уже не повезло увидеться с ними на нескольких тренировках — и было бы лучше всего, если бы Илья и Паша смотрели на него с ненавистью или обидой, Мозякин бы тогда не чувствовал себя таким разбитым. Нападающие СКА смотрели на него с нескрываемой грустью: Паша постоянно хмурил брови, когда задерживался взглядом на Сергее, потом отводил взгляд куда-то в сторону, искал взглядом в окно, чтобы посмотреть на печальное серое небо, а Ковальчук опускал глаза в пол и виновато улыбался каждый раз, когда Мозякин ловил его взгляд на себе. Что все это могло означать — Сергей мог лишь догадываться и пожимать плечами каждый раз, когда в команде проносилось шепотом: «а что это Кови такой грустный?», «а чего это Дацюк такой хмурый с утра?». Сергей много времени потратил на размышления, защищая себя тем, что не должен же он бросаться в ноги каждому, кто скажет, что любит его, чтобы ни в коем случае не обидеть. Он же тоже человек и тоже имеет свое личное пространство, и не перед кем стелиться не должен. Но в тоже время он думал — Ковальчук и Дацюк ему не последние люди в мире, они его друзья, товарищи, коллеги по цеху в конце концов, и разве он должен вот так безразлично относиться к ним, зная, что он — причина их плохого настроения? В общем, сколько бы Мозякин не думал, он не мог найти хоть какие-то оправдания ни себе, ни им. Оставалось только жить с этой информацией и заниматься своим делом, не обращая внимания на такие мелочи, как влюбленные Дацюк и Ковальчук под боком. Несколькими днями ранее Мозякин заснул в самолете. Казалось бы, обычное дело. В салон он прошел одним из последних, сел с плеером в хвосте самолета, прижался лбом к иллюминатору и заснул. Перед Олимпиадой какое бы каменное лицо и железное спокойствие он не сохранял, ему все равно было страшно, потому что человеку всегда страшно перед чем-то новым и неизведанным. Ему снились всякие страшилки — и Сергей даже во сне подумал, что такое ему обычно снится тогда, когда он мерзнет во сне. Однако потом сумеречные непонятные острые и пугающие картинки сменились простым сном, где перемешались какие-то прошедшие события, какие-то моменты с хоккейной площадки, какие-то фильмы, и даже чисто физически Сергей почувствовал, что согрелся. Проснулся за час до посадки — а рядом спал Дацюк, придерживая дрожащей от усталости кистью руки колючий плед на плече Мозякина. Вот это да — сам спит сном мертвецов, даже веки не подрагивают, а рука держится практически на весу твердо, и если бы не она, то плед давно бы скатился на пол. Мозякин позволил себе еще раз удивиться и даже улыбнуться. Будить Пашу не стал, лишь накинул соскользнувший уголок пледа ему на ноги и дальше погрузился в дремоту. Сергей бы так и считал это мелочами, потому что если бы так поступил его обычный товарищ, простой, который не признавался ему в своих чувствах, укрыл его в самолете пледом, то Мозякин не придал бы этому никакого значения, потому что если бы он увидел своего друга, который бы мерз в самолете, то он бы тоже поделился с ним пледом, но когда что-то подобное делали Ковальчук или Дацюк, то Мозякин непременно придавал этому определенный контекст — кто-то из них пытается снова обратить его внимание на себя и хоть на минуточку снова напомнить Сергею, что они все еще здесь и все еще испытывают к нему какие-то чувства. «А, хрен бы с ними сделался, лишь бы это никак не повлияло на игру», — подумал Мозякин и повернулся на бок, выключая свой ночник. С балкона тихонечко вышел Кошечкин, закрывая окно, чтобы Сергея не продуло, пожелал магнитогорскому капитану спокойной ночи и, не получив никакого ответа, кроме глубоко вздоха, также тихо удалился к себе. Мозякин еще немного поворочался и заснул. Ему снова ничего не снилось. *** На сегодняшней тренировке за каждым из спортсменов следило по несколько объективов фотоаппаратов, а поэтому помимо усердной работы требовалось еще и вежливо друг с другом общаться и иногда позировать для фотографий. В любой другой день это не составило бы никакого труда, потому что хорошая фотография на память — это прекрасно, но когда всей командой вы находитесь под постоянным давлением не только со стороны болельщиков, но и внезапно вылезший из какой-то щели политики, становится все труднее сдерживать негативные эмоции в себе. Кто-то из ребят справлялся с гневом постоянными занятиями на беговой дорожке или велотренажере, совмещая приятное с полезным, кто-то колотил грушу, сбивая костяшки пальцев, кто-то банально жрал — просто приходил в буфет и брал себе порцию в полтора раза больше, кто-то, как казалось, вообще не испытывал такое чувство, как агрессия или стресс — и с такими людьми было даже как-то неуютно общаться с глазу на глаз. Ковальчук сделал норму на велотренажере и отправился следующее упражнение. За двадцать секунд пути у него была возможность оглядеть своих сокомандников — Капризов, опустив кепку практически на глаза, умирал на беговой дорожке, Кошечкин во главе клина остальных голкиперов перебрасывались мячами под баскетбольным кольцом, Мозякин, Телегин и Андронов танцевали со скакалками, остальных Илья краем глаза успел разглядеть и понять — они или с каменным лицом тренируются, или позируют для фотографии. Знарок был чернее тучи. И это еще было его обычное состояние, так скажем, даже немного положительное. Журналистов на тренировке он обычно на дух не переносил. Он вообще не любил этих вечно снующих с камерами репортеров, которые так и норовили спросить у него то, на что ответ бы Знарок в трезвом состоянии никогда бы не дал. Но сейчас, когда на Олимпиаде творится черт пойми что, в строгой дисциплине Знарка тоже появилось несколько пробоин, через которые теперь лезли многочисленные интервьюеры. Еще одни возможным вариантом плохого настроения Олега Валерьевича Илья видел национальную красную форму, которая могла действовать на тренера, как красное полотно на быка, но то, что быки не различают цвета — уже давно доказанный научный факт, а значит и эту версию можно откидывать. Упражнение шло за упражнением, Ковальчук был слишком погружен в свои мысли, чтобы хоть раз сбиться с нужного маршрута по снарядам — где-то в силу усталости он выполнял ровно до необходимого, где-то силы позволяли ему еще немного задержаться на тренажере, но все это время Илья действовал бессознательно. Думал он обо всем на свете: о Дацюке, которому сегодня пришлось пропустить тренировку из-за потянутой лодыжки и который теперь горевал об этом так, словно эта микротравма означала конец его карьеры, о Знарке, который выглядел таким злым и уставшим, что мог бы посоревноваться в уровне обрушившегося на него стресса с любым офисным работником перед сдачей годовых отчетов и с любым студентом во время сессии, о Николь, которая так жаловалась на ветреную погоду в Корее, что Илья даже прикрикнул на нее, мол, хватит жаловаться уже, думаешь, мне легче от этого. Конечно же думал о ребятах, которые не поехали на Олимпиаду, но теперь с завидной регулярностью звонили кому-нибудь из команды и желали удачи на предстоящих играх. Например, еще когда они были в Москве и тренировались там, Мозякину позвонил по Facetime Малкин Женя — говорили они о чем-то минут десять, Сергей улыбался и радовался, как ребенок, и любой другой бы радовался на его месте тоже, потому что даже там, за океаном, про них не забывают и все еще смотрят каждый матч, переживая, как за себя. Ковальчуку вот, два дня назад звонил Радулов — обещал, что прилетит и будет горланить с трибун в джерси с его фамилией. Вряд ли его отпустил бы кто из команды даже на короткий промежуток времени, а тут уже про целую Олимпиаду не идет и речи. Но даже такая поддержка оказывала неоценимую помощь всем ребятам, давая им понять, что даже отрезанные от любого упоминания родной земли они все равно ее герои. За такую подножку стоило отобрать у МОК золотые медали. А сейчас Ковальчук шел в кровать. Возможно даже сначала в душ, а потом в кровать. Сил на ужин у него просто не оставалось. Написав Николь, что он очень сильно скучает по ней и ждет ее завтра с детьми после утренней тренировки, чтобы немного прогуляться, Илья внезапно решил, что правильным решение будет перед сном проведать Дацюка, который целый день не выходил из своей пещеры, лишь выбравшись утром на два завтрака, урча желудком. Никаких соседей у Паши не было, поэтому чем занимался Дацюк в отсутствие своих товарищей так и оставалось загадкой. Илья широко зевнул и поморщился. Возможно, ему показалось, но разогревающей мазью Дацюка воняло даже в коридоре. Ковальчук постучался — и за дверью сразу же послышался мат, возня и грохот. На пороге появился Павел, растрепанный, как черт, который комкал в одной руке какую-то сине-белую ткань, приятно лоснившуюся в матовом свете комнаты, а во второй руке держал планшет с уже спутанными наушниками. В сине-белой ткани Илья сразу же признал джерси магнитогорского Металлурга, принадлежавшее Мозякину, а вот что же Дацюк смотрел до прихода Ильи, оставалось загадкой — но если судить, что Паша спешно покидал приложение красно-черного цвета, то это был YouTube. Если бы Ковальчук не увидел этого, то он непременно пошутил бы про PornHub, но решил остаться в рамках такта. — Это что, джерси Мозякина? — спросил Илья шепотом — от этой колкости Ковальчук все-таки не смог себя удержать. Павел сдержанно кивнул, расправляя ткань и бережно поглаживая пальцами ткань воротника. — Паш, как же ты жалок. — Ты или пиздуй на все четыре стороны, или заходи уже, — огрызнулся Дацюк, открывая дверь шире, чтобы пропустить не совсем чтобы уж и долгожданного гостя к себе. — Чего пришел? — Пришел спросить тебя про твое самочувствие, — Илья прошел в уголок небольшой комнаты и сел на кровать Дацюка — хозяин комнаты все это время с комфортом обитал на диване рядом с включенным телевизором, на котором крутилось что-то кислотно-корейское. Кстати, Илье не показалось — лечебной мятной мазью воняло в каждом уголочке комнаты и даже за ее пределами. — Как нога? Как боевой настрой? — Нога хорошо, — сдержанно кивнул Дацюк, откладывая планшет в сторону и принимаясь распутывать наушники. — Ходил сейчас к врачу, он сказал, что завтра я уже смогу приступать к тренировкам. А там и до первой игры недолго. Всего-то один день. Именно поэтому с боевым настроем все тоже более-менее хорошо, — сказал Павел как-то слишком равнодушно, распутывая яркие провода. — Как тренировка, как ребята? — У нас все хорошо, Паш, мы полностью готовы к Олимпиаде, готовы завести Красную машину и идти до самого конца, — Илья почувствовал, что что-то тревожит Пашу даже кончиками пальцев. — А вот это твое «более-менее» меня совершенно не устраивает. Куда делся заводной настрой нашего капитана? Расскажи, что тебя волнует. Дацюк лишь жалостливо посмотрел на Илью и взмахнул джерси в руке. Больше ничего Илье и говорить не надо было. Он подошел к Павлу и присел на корточки рядом с ним, с нежностью рассматривая потертую белую ткань — как приятно иметь джерси хоккеиста, в котором он играл. Паша нервно бегал взглядом по комнате, словно что-то искал. Ничего не найдя, Павел опустил глаза на рыжую оскалившуюся лису. — Как там Сережа? — спросил Паша, комкая джерси двумя руками. — Он хорошо, — сказал Илья. — Спрашивал про тебя во время обеда. Сказал, что очень ждет тебя обратно в строю. Пошутил еще про то, что ты ключ зажигания от Красной машины, — Ковальчук улыбнулся — так мило и безобидно при нем еще никто в его жизни не шутил. — Правда, мне кажется, вся эта обстановка очень сильно давит на него, как и на нас. Ну, с флагом и гимном, — это волновало не только одного Мозякина или Ковальчука с Дацюком — это волновало и давило на всех, потому что впервые с незапамятных времен у страны просто отобрали возможность выступать со своей символикой, заменив родные цвета и величавого орла на несчастные разноцветные колечки. — Но он оправится после первой же удачной игры — не переживай за него. — Да как же не переживать, — вздохнул Дацюк, откидываясь на диване. — Он же здесь практически один. Что же я, не вижу, что СКА и ЦСКА по разным углам разбежались и не общаются, а он, несчастный мой, сидит в полном одиночестве и не знает, куда деться ему. Дацюк изначально был против идеи Знарка, которая заключалась в подготовке сборной на основе одной или двух команд. Это было скучно, однобоко, терялось много ребят, которые могли бы не просто зажечь на Олимпиаде и ЧМ, а выиграть все возможные призы — однако времени на подготовку и постоянные сборы команды на Олимпиаду не было. Мало таких команд в КХЛ, которые бы отпустили своих ребят посреди чемпионата на какие-то сборы. Поэтому идея Знарка пусть и была не совсем честной, но в данной ситуации была единственной, которую можно было воплотить в жизнь. Много ребят из СКА и ЦСКА не попали даже в расширенную заявку, что уж говорить о ребятах из других клубов. Кто-то не смог проявить себя на предыдущих соревнованиях, кто-то выбыл из-за травмы, кого-то просто не пустили, кто-то отказался сам — и поэтому свет клином сошелся на двух клубах западной конференции. Без опытного вратаря Знарок на Олимпиаду даже не совался бы, а так как все Василевские, Бобровские и Худобины уже давно заняты в американских и канадских клубах, то практически единственным вариантом оставался Василий Кошечкин — ну и следом за ним такой молодняк, как Сорокин и Шестеркин. — Ну, Сергей взрослый мальчик, я думаю, он сам справится с этим, — опять-таки, Илья чувствовал, что Дацюк пытается укрыть от него правду, однако давить на Пашу, который и без этого был не тверд духом, Илья не стал — Павел пожмется-помнется, да непременно доверит Илье все, что так сильно его волнует. — Ты лучше бы о себе подумал, Паха. Пошли поужинаем, — про усталость Ковальчук забыл — состояние друга волновало его в разы сильнее. — Ну, пошли поужинаем, — вдруг согласился Паша, поднимаясь с дивана и оглядываясь в поисках штанов. — Что, ты вот так вот просто согласишься? — удивился Илья, тайком от Павла поглаживая кончиками пальцев приятную ткань джерси, которое Дацюк оставил на диване. — А ты что, думал, что меня придется уговаривать, как барышню? — усмехнулся Дацюк. — Ты предложил — я согласился. В любом случае без компании идти не хотелось. Пока Паша одевался и причесывался, Ковальчук бережно сложил джерси Мозякина и спрятал под подушку, чтобы никто случайно вошедший не увидел его. Паша уже завязывал шнурки на кроссовках около двери, как вдруг постучали. — Врач, наверно, — Дацюк пожал плечами и открыл дверь — Ковальчук любопытно уставился за дверь, чтобы за широкой капитанской спиной увидеть, кто же пожаловал в гости к Паше, и даже не секунду не поверил глазам. — Я надеюсь, Паш, ты ужинать, — Мозякин был какой-то хмурый и уставший, наверно, после тренировки. Дацюк, обомлев и замерев с протянутой к дверной ручке рукой, кивнул, не спуская взгляд с Сергея. Мозякин коротко улыбнулся и машинально пробежался глазами по пространству за спиной Павла. — О, Илья, и ты здесь! — воскликнул Мозякин. — А ну-ка быстро есть, почему за вами должны бегать, как за детьми малыми? — шуточно-грозно сказал Мозякин, почесывая бровь. — Десять секунд на сборы у вас — мы с Кошечкиным ждем вас внизу в столовой. Еще раз попробуйте мне режим нарушить, — все в такой же шуточной форме пригрозил Сергей и спешно удалился. Дацюка словно молния ударила, а Илья почему-то сразу вспомнил, как в детстве на него ругалась бабушка за недоеденный суп или кашу с утра. Черт возьми, так мило на него еще никто не кричал. Если бы Знарок сделал им выговор в этот момент по поводу нарушения режима, то это слышала бы вся олимпийская деревня. А тут — Ковальчук не мог сдержать умильной улыбки. — Ты чего сидишь? — возмущенно спросил Дацюк. — Не слышал? У нас есть только десять секунд. Бесконечно долгое время Ковальчук надевал и зашнуровывал свои кроссовки, потом еще столько же Дацюк искал потерянные ключи, но примерно в сорок секунд они уложились. Пулей слетели с лестницы — у Ковальчука вообще был развит навык экстремального бега по лестницам, а вот Пашу пришлось немного подождать, потому что как бы сильно Паша не спешил, преодолевать свои физические способности ему сейчас врачи не рекомендовали. Кошечкин и Мозякин сидели за столом с краю — все уже давно ушли. Паша присвистнул и толкнул Кови под бок. С какой целью, Ковальчук так и не понял. Со своими порциями Илья с Пашей скромно примостились рядом с Василием и Сергеем — магнитогорские игроки мирно обсуждали что-то свое, но прервались, когда к ним присоединились Кови с Дацюком. — Знарок тут ходил, материл вас, — сказал Вася, — мы его попросили пойти отдыхать, а вас просим — больше при Олеге Валерьевиче режим не нарушать. А то и без этого человек нервничает, — Кошечкин улыбался, и это никак не вязалось с тоном его голоса, серьезным и даже немного угрожающим. — Слушаюсь, — расплылся в улыбке Дацюк, широко зевая. — Приятного всем аппетита. — Приятного, — Кошечкин растянул губы в дружелюбной улыбке и принялся за еду. Ковальчук тоже насадил кусочек постной рыбки на вилку, чтобы не отставать от компании, но взор невольно тянулся к Мозякину — магнитогорский нападающий задумчиво глядел в тарелку, сложив руки, и не ел. Илья вопросительно посмотрел на Дацюка, Дацюк также поглядел на Мозякина, взглядом между ними заметался Кошечкин — тем временем Сергей поднял глаза и поймал на себе взгляд всех трех. — Приятного аппетита, — Сергей ловко схватил вилку со стола и начал трапезу. — Как прошла тренировка? — спросил Дацюк, поворачиваясь к Кошечкину, но не переставая боковым зрением глядеть на Мозякина. Дацюк надеялся разговорить хмурого Сережу, но в итоге от вопросов питерских нападающих его защитил Кошечкин — на протяжении всего ужина с ними о тренировках, продуктивности игры, Корее и вообще обо всем на свете говорил только голкипер, а Сергей лишь однажды подтвердил слова Кошечкина и снова продолжил в молчании есть. Ковальчук постоянно смотрел на Мозякина и практически не слушал Василия, а вот Дацюк очень даже увлекся разговорами о насущном с Кошечкиным, что как-то даже и позабыл о том, что рядом с ним сидит Сережа, грустный и какой-то недовольный. — Серег, догонишь, — внезапно оказалось, что Кошечкин все уже давно съел, а последние минут пять и вовсе сидел и просто общался с Дацюком. — Спокойной ночи, мужики, — помахал всем Василий и неспешно удалился, громко топая. Топот голкипера стих, и Мозякин остался наедине с Дацюком и Ковальчуком. Сергей не проявлял никаких эмоций и лишь тер влажной салфеткой свой большой палец, Дацюк спешил доесть свою порцию и как можно быстрее свалить в номер, а вот Илья во все глаза смотрел на Мозякина. Тишина сейчас казалась вполне себе нормальным и обычным явлением, но не давила на голову. Ковальчук пытался придумать хоть какую-то тему для разговора с Сережей, но только он хотел спросить про семейные дела Мозякина — их Мозякины и Ковальчуки жили в одном отеле в черте города, как вдруг заметил на руке Сережи блестящую полоску металла — то самое кольцо, которое было подарено ему Пашей и Ильей. — Кольцо! — несдержанно вскрикнул Ковальчук, толкая залипшего в тарелку Пашу, и тут же зажал рукой рот — он на мгновение даже забыл, что Мозякин сидит напротив него и все прекрасно слышит. — Всмысле… — Кови попытался как-то на скорую руку придумать себе оправдание, но Мозякин так посмотрел на него исподлобья, что Илья даже язык проглотил. — Что такое? — спросил Мозякин, выставляя руку вперед и любуясь с едва заметной улыбкой дорогим подарком от своих питерских коллег. — Оно очень красивое. Мне правда нравится, — Сергей снял его с пальца, немного покрутил в руках и снова надел. — Оно такое удобное, что иногда я даже не замечаю его у себя на руке. — Ты… носишь его, — прошептал Дацюк, отставляя в сторону столовые приборы, чтобы ни на что не отвлекаться. — Ты, черт возьми, носишь его… — Павел внезапно для себя, для Илья и для Сережи протянул руку к рукам Мозякина, схватил ладонь Сергея и уставился на кольцо. — Ты носишь его. Я думал, ты его давно выкинул или продал, но ты носишь его, — Паша заглянул в глаза Мозякину — магнитогорский капитан с неподдельным удивлением смотрел на Дацюка, но не вырывал свою ладонь из его рук. — Извини меня, — ужаснулся Дацюк, понимая, какую глупость он сейчас совершил. — Я не хотел трогать тебя. — Оно очень смахивает на талисман, — интонация голоса Мозякина не изменилась ни капли, словно предыдущему эпизоду и словам он не придал совершенно никакого значения. — На нем же написано «победитель» — надеюсь, эту надпись можно расценивать, как пророческую с вашей стороны, — Сережа плотнее надел кольцо и внимательно оглядел сидящих рядом с ним нападающих. — К тому же, — Мозякин улыбнулся — вот так вот легко и просто, словно его не пожирала тишина и напряженность всей ситуации, — мне кажется, для вас что-то значит, что я ношу это кольцо. Ковальчук вздрогнул — он все это время думал, что Мозякину плевать на их влюбленность, что он просто выслушал и забыл, а теперь, на Олимпиаде, он контактирует с ними лишь потому, что так надо — иначе бы своим бесконечным игнором Мозякин сделал бы только хуже и непременно бы привлек ненужное внимание, но оказывается, что все это время Сережа не забывал о том, что ходят в мире двое мужчин, безответно влюбленные в него и оттого бесконечно грустные. Внезапно Илье стало стыдно за это — что же все это время думал о них Мозякин, какими придурками он их считал. Они же даже не удосужились ничего объяснить Сереже — они просто выложили всю правду перед ним на стол и были с позором выгнаны. — Я хотел поговорить с вами об этом, — моргнув, сказал Мозякин и опустил глаза. — Мне тяжело принимать то, что тогда вы мне сказали, потому что я… не приемлю это, — Мозякин нахмурился, но когда увидел, что на него испуганно смотрят Дацюк и Ковальчук, смиловался. — Но мне еще тяжелее смотреть на вас. На Ковальчука, который пялится на меня во время тренировки, а когда я пытаюсь поймать твой взгляд, ты грустно смотришь куда-то вдаль, и у меня сердце сжимается от одной мысли, что я в этом виноват, я просто не могу смотреть на тебя — мне тяжело, — Мозякин выдохнул и красноречиво посмотрел на Ковальчука — пораженный такими словами Илья просто смотрел на Сергея и ничего не мог даже сказать в ответ. — А когда Паша, ты тогда подсел ко мне в самолет и укрыл меня пледом, а потом я заметил в твоем багаже мое магнитогорское джерси — как ты думаешь, что я почувствовал в это момент? Я почувствовал себя виноватым в том, что ты вынужден ездить с ним куда-то, хуй пойми зачем, но вынужден, — Сергей перевел взгляд на Павла — он выглядел не лучше, был удивлен и растроган одновременно. — Ну… неужели и правда я виноват в том, что сейчас с вами творится? Я же думал, что если я месяцок перед вами мелькать вообще не буду, вы про меня забудете думать совершенно, а тут такое, — Мозякин нахмурился и тяжело вздохнул, переводя взгляд с Дацюка на Ковальчука. — И что же мы теперь делать с этим будем? — МЫ?! — хором удивились питерские нападающие. О какой такой светлой и чистой детской любви могло и идти речи в их-то возрасте и положении? По сколько им лет? А профессия у них какая? А семьи за спиной куда денешь? Вот именно. Им уже давно и отнюдь не по восемнадцать чертовых лет, когда они могли бы делать все, что вздумается их горячему юношескому сердцу; их профессия, их жизнь, которой они отдали себя полностью — большой и профессиональных хоккей, требовала от них быть сильными и мужественными, такими, какими иногда не бывают самые популярные герои современных комиксов; а семьи ждали их после Олимпиады — дома, с наградами, с медалями, с улыбками, объятиями и поцелуями, чтобы снова на день стать нормальной семьей, глава которой двадцать четыре часа в сутки с семьей, а не в своих проблемах по горло. Им уже не суждено побывать в том возрасте, когда из обязательств — выкинуть мусор и сходить в магазин, не опоздать на тренировку и сделать домашнее задание, но, кажется, вселенная решила им послать кусочек юности — светлую, чистую, недостижимо детскую любовь к Мозякину, которая словно не оставляла за собой никаких обязательств, лишь тяжесть от простой, как дважды два, невзаимности. Ни Паша, ни Илья не рассчитывали на то, что Сережа сейчас вот так вот просто возьмет, подойдет к ним и скажет, что он хочет помочь им разобраться во все их проблемах, которые связаны с ним. До последнего, до самого последнего мгновения нападающие северной столицы думали — Мозякину если не наплевать на то, что ему признались, то значит он просто не хочет с ними связаться, и они вполне могли понять его точку зрения и принять ее, даже пусть чувство всемирной несправедливости порой затмевало им глаза. А сейчас вот — он сидит перед ними, связанными собственными демонами по рукам и ногам, и протягивает им руку. Он хочет помочь им, и поэтому говорит «мы». — Мы, — подтвердил Мозякин, — и не надо так кричать. Всю рыбу распугаете. — Какую рыб… — удивленно заголосил Дацюк, но Илья вовремя пихнул его локтем под бок, мол, не кричи, Дацюк хмыкнул и прочистил горло. — Всмысле… и как мы это делать будем? — Сам не знаю, — от бессилия и непонимания всей ппроисходящей ситуации Мозякин только больше хмурился — в его планы было предложить любую помощь и поддержку, а не составлять ее план, — может, у вас есть какие-то идеи? Ковальчук хотел уже было сострить на эту тему, но так и не решился прерывать трогательную атмосферу, которую создал Моязкин, однако, свои попытки привнес Дацюк — он так ничего и не сказал, зато покраснел так, что это выделилось на его смуглой коже. Илья цыкнул и глубоко вздохнул — ничего в их жизни просто и по-человечески не делается. — Мы можем, если вы хотите, кино посмотреть, — чуть качнув головой, предложил Дацюк, наивно поглядывая на Илью, ожидая его одобрения, но Кови был хмур, как осеннее небо, — ну, не хотите, как хотите, — Паша уже смирился, что с его романтизированным взглядом на жизнь уже никто не согласится, но тут Мозякин улыбнулся и кивнул. — Мы можем, конечно, — согласился Сергей и поднялся из-за стола. — Давайте только ко мне в номер не пойдем, там Кошка ворчать будет сейчас, он у нас негостеприимный, — предупредил Мозякин и вышел из-за стола, ожидая, пока Ковальчук и Дацюк последуют его примеру. — И ко мне не пойдем, — сказал Ковальчук, зевая — вернулась усталость, с которой он час-полтора назад поднимался к себе в номер после тренировки. — У меня Андронов в девять часов вечера уже дрыхнет без задних ног, а его разбудить как дважды два — орать еще потом будет. — Мы никого тревожить не будем, — с улыбкой сообщил Паша, — потому что я в номере гордо проживаю один, и мы можем шуметь и торчать там хоть до утра, — в предвкушении поведал Дацюк. — Ну, не до утра, — покачал головой Сергей, — рано утром завтра на тренировку, да и расслабляться нельзя. До часика посидим, а потом расходимся, хотя это уже как получится, — Сергей краешком губ улыбнулся и отправился во главе колонны к номеру Павла. — И чтобы тренерский не видел, а то потом кричать будут, что взрослые, но безответственные, — сказал Мозякин. — Как скажешь, Серега, — Ковальчук осторожно и невесомо коснулся плеча поднимающегося по лестнице Мозякина, сначала пожелав похлопать его по плечу совершенно дружеским жестом, но потом его ладонь внезапно потяжелела и осталась на плече Мозякина — Сергей обернулся на Илью и обнаружил его совершенно неспособным оторвать свою ладонь от формы Мозякина. Вздохнув, магнитогорец продолжил свое восхождение по лестнице уверенным шагом, пока за ним семенили Ковальчук и Дацюк, которые, как казалось Сергею, о чем-то переговаривались. Мозякин прекрасно понимал, что он может совершать своими действиями ошибку, которую потом уже никак не сможет исправить. Время могло бы исправить непонятно откуда взявшуюся влюбленность в него питерских капитанов, а Мозякин сейчас надрывает естественный процесс и вмешивается в нормальный ход событий, желая хоть немного пригреть Илью и Павла у себя под боком — что же он, совсем зверь, зная, что из-за него мучаются, не обращать на это внимания? Мозякина терзало это. Ни одно из возможных решений не было верным. Они находятся в одной сфере сейчас, никто не может покинуть этот кокон, они вынуждены пересекаться часто и надолго, быть бок о бок друг с другом, это как условия задачи, которые Мозякин никак не может обойти или проигнорировать. Мозякин не мог игнорировать их или посвящать все свое время только им. Первое он не мог сделать потому, что тогда бы он до конца своей жизни считал себя слабым человеком, второе он не мог воплотить в жизнь, потому что это так или иначе противоречило его взглядам на жизнь. Он банально не понимал, как двое мужчин могут быть одновременно влюблены в него и при этом даже не соперничали. В голове Сергея не укладывалось, как мужчина может быть влюблен в мужчину, как их может быть сразу двое и как они могут при этом не соперничать. Сергей понимал, что это взгляды законченного консерватиста, который не хочет поддаваться веяниям нового, а еще понимал, что это плохо, потому что так можно стать стариком уже в тридцать лет — мир и его приоритеты стремительно меняются изо дня в день, песок времени перетекает из одной чаши в другую, и если ты хочешь хоть немного поспеть за временем, то нужно соответствовать тому, что оно от тебя требует. Мозякин только-только заметил, что он значительно убежал вперед от своих товарищей, которые как-то очень уж медленно плелись за ним еще где-то в начале коридора. Сергей остановился у дверей комнаты Дацюка и прислонился плечом к стене. Паша и Илья заметили, что Мозякин их уже ждет, поэтому немного ускорили шаг. Дацюк открыл дверь и пропустил гостей внутрь. — Я немного не готовился к гостям, так что прости, Сереж, у меня бардак, — Дацюк обвел рукой легкий беспорядок в своем номере, пока его гости снимали кроссовки. — И мазью моей воняет, — Дацюк поморщился. — Да ладно тебе, я вообще с Кошечкиным живу, а он любитель свои вещи по номеру раскидать, посмотреть страшно, — улыбнулся Мозякин, похлопывая Дацюка по плечу. — Ты не носись, Пашка, ты не забывай, что ты травмированный, мы с Илюхой за тобой поухаживаем, — Мозякин многозначительно посмотрел на Ковальчука, и тот улыбнулся ему в ответ. Дацюк послушно плюхнулся на диван, потом оказалось, что игровой свитер Мозякина он не убрал — джерси лежал под диванной подушкой, а белый рукав торчал на обозрение всему свету. Ковальчук тоже заметил это и заметно напрягся, потому что Мозякин решил немного прибраться в комнате, разложить подушки, закрыть окно и взять с кровати большой теплый красный плед, которым можно было бы укрыть ноги, чтобы не простудиться. Сергей первым делом отправился к дивану и, пока Кови стоял и смотрел на нарастающую драму, а Дацюк в панике придумывал, куда бы можно было выкинуть джерси незаметно от вездесущего Сережи, Мозякин просто так взял и скинул подушки с дивана, а на освободившемся месте с каким-то совершенно детским удивлением обнаружил там свой игровой свитер. — Серег… дай я уберу, — внезапно оживился Ковальчук, который молниеносно схватил свитер за торчащий рукав и затолкал его в платяной шкаф Паши. — Сереж, ты это… извини меня, — Мозякин поднял глаза на Дацюка и обнаружил его смущенным и покрасневшим, как рака. — Ты не должен был увидеть его. Снова воцарилась неловкость, которая затопляла каждый уголок комнаты, и это никак не устраивало Сергея — он видел по опущенным глазам Ильи и Паши, которые пытались сцепить пальцы в замок или застегнуть пуговицы поло, что им неловко. — Да вы чего, мужики! — звонкий и веселый голос Мозякина словно разрезал всю неловкость и вытряхнул ее в приоткрытое окно. Сергей похлопал Пашу по плечу и подтолкнул Илью к дивану — Ковальчук завороженно наблюдал за уверенными движениями магнитогорского капитана, который в четыре лаконичных движения расположился на диване, накинул все мтриом на ноги плед и включил телевизор. — Все, приткнулись, фильм будем выбирать, — Мозякин забрался через меню в интернет-поиск и оглянулся на своих соседей — он как раз удачно сел между питерскими нападающими. — Ну, что смотреть будем? — В голове пусто, — глухо пробормотал Ковальчук. — Может, этот, как его… ну, там корабль утонул еще, помню. — «Титаник»? — уточнил Павел, прищурившись. — Хорошая идея! — воскликнул Мозякин — он единственный кто поддерживал хорошее настроение в этой комнате и кто двигался и соображал чуть быстрее черепахи, поэтому пульт управления достался ему. Быстренько пощелкав по пакетам каналов и трансляциям, Мозякин остановился на искомом. — Все, нашел. Начало фильма и первые его минут сорок прошли в полной тишине, никто даже не покушался как-то прокомментировать происходящее на экране, как это обычно делали в компании. Иногда двигал ногой и шмыгал носом Дацюк, кутаясь в толстовку и пытаясь всеми силами натянуть вырез на кадык, чтобы согреть нежную кожу, изредка признаки жизни подавал уж какой-то совсем окаменевший Ковальчук, который глубоко вздыхал и дергал затекшим плечом. Мозякину, если честно, было интереснее наблюдать за скованными телодвижениями Ильи и Паши, чем за ходом сюжета фильма. Если на секундочку прикрыть глаза, казалось, что Мозякин смотрит кино с двумя очень скромными девушками, которые бы и рады сделать хоть половину шага навстречу, но не знаю, как подступиться так, чтобы потом ничего плохого о них не подумали. В какой-то момент Мозякину показалось, что на целое мгновение Дацюк осмелился положить свою голову на плечо, но потом практически сразу вернулся в прежнее положение, даже не соприкасаясь плечами с Сергеем. Мозякин улыбнулся краешком губ — боковым зрением он увидел, что Дацюк косится на него и облизывает губы, а Кови практически дублирует его движения. — Господи, да что же вы меня так боитесь! — воскликнул Сергей, всплеснув руками. — Паха, ну положи голову мне на плечо, я даже слышу, как у тебя шея хрустит! — Сергей засмеялся, прищурившись, и повернулся к Илья. — Илюшка, замерз? Прижимайся поближе, вместе теплее! С глубоким облегченным вздохом Паша прильнул плечом к плечу Сергея, вклиниваясь головой в шею и ключицу Мозякина, и обхватил холодными и подрагивающими ладонями предплечье Сергея, которое спокойно лежало на диване между их ног. Ковальчук шмыгнул носом, чуть перетянул плед на себя, прижимаясь щекой к груди Мозякина — чтобы поза стала хоть немного удобной для него, Мозякин перекинул руку через плечо Ильи, позволяя ему зацепиться крепкими холодными ладонями за свою толстовку, а так же положил руку на колени Паши, чтобы Дацюку было удобнее и чтобы он не тянулся к рукам Сергея. С каждой минутой фильма сережа понимал, что к нему жмутся все ближе и ближе — то Илья поближе переставит коленку к коленке Мозякина, то Дацюк пальцами пробежится по предплечью Сергея и станет сжимать уже не около локтя, а около запястья, все ближе и ближе подбираясь к ладони, расслабленно лежащей на ноге Павла, то Илья переберется рукой с груди Сергея на живот и указательным пальцем легонько нырнет в крошечную щелочку между резинкой спортивных штанов и красной толстовки, невесомо касаясь кожи, то Паша, разминая затекшую шею, встряхнет головой и проведет носом по обнаженной коже от воротника толстовки до линии челюсти. Мозякин заметно подрагивал от всех движений, которыми его окружили. Фильм был уже не так интересен — больше волновало то, сколько еще раз чуткие пальцы Паши сползут по ткани толстовки к обнаженному запястью, сколько еще раз Илья проведет пальцем по взмокшей коже на торсе. Это не возбуждало Сергея, но завораживало, потому что эти двое все еще делали вид, что ничего не происходит, а все касания совершенно случайны, а еще думали, что Сергей совершенно ничего не заметил. А тем временем фильм уже показал все, чем был способен очаровать зрителя — и все это хоккеисты пропустили мимо глаз, и настала одна из самых трогательных и противоречивых сцен всемирного кинематографа — сцена с плотом, где Джек позволил Розе забраться на обломок двери, чтобы она спаслась, а сам он медленно замерзал в холодной воде на месте гибели огромного корабля. — Ой, не нравится мне эта сцена! — Мозякин манерно наморщил нос. — Так неправдоподобно выглядит. — А мне нравится, — возразил Ковальчук. — Когда смотрю с кем-то, люблю спрашивать — спасли бы меня в такой ситуации или нет. — Да там же места на двоих хватит… — начал уже было скептически Дацюк, за что получил ступней в голень от Ильи. — Не разрушай романтику, блять, — прошептал ему Ковальчук и вернул ногу в исходное положение. — Я даже не знаю, — Сергей сделал вид, что он не видел той маленькой битвы, развернувшейся у него буквально под носом. — Мне кажется, если бы у меня был выбор, то я бы непременно выбрал вас. — Ты серьезно? — спросил Ковальчук — он почему-то думал, что Сергей сейчас выскажет свое неодобрение по поводу обсуждения этой сцены, и на этом они все замолчат, но напротив, магнитогорский капитан поддержал совершенно пустую беседу. — Конечно, — Сергей бы пожал плечами, но тогда бы пришлось тревожить облепивших его Кови и Пашу, и поэтому ограничился коротеньким кивком головы, стараясь не совершать вообще никаких движений корпусом. — Вы же хорошие мужики. Как говорил мой начальник цеха на заводе, — Мозякин с улыбкой обыграл знаменитый стереотип о том, что в Магнитогорске одна работа — на заводе, — за двух одним не платят. — А я думаю, если бы мы с Илюхой и с тобой оказались бы в такой ситуации, то мы бы непременно помогли тебе, — ладонь Дацюка скользнула большими шершавыми подушечками пальцев по теплой ладони Сергея и остановилась в расслабленной руке Мозякина. — Ага, Серег, — промурлыкал где-то в районе груди Ковальчук и совершенно нахально запустил ладонь под толстовку Мозякина, останавливаясь на косых мышцах пресса и не совершая ни единого лишнего движения ни на сантиметр. Мозякина естественно передернуло от всех этих двусмысленных прикосновений, он напряг все мышцы, чтобы приготовиться скинуть все нахальные конечности, которые обвили его и отказывались отпускать, как цепкие лианы в каких-нибудь тропиках, но в последний момент остановился и решил поступить отличным от задуманного путем — выпрямился, потянулся и замер, выгибая плечи и разминая затекшую шею, и все ласковые прикосновения разом исчезли, оставляя после себя непривычную пустоту. Мозякин широко зевнул и вернулся в прежнее положение, вклиниваясь плечьями между Ковальчуком и Дацюком. Фильм закончился, экран потемнел, побежали финальные титры, и Мозякин почувствовал, что с двух сторон его окатили разочарованные вздохи. — Может, еще один фильм? — с какой-то глупой надеждой предложил Ковальчук, стараясь не смотреть на Мозякина. — Мы завтра не встанем, — Сергею было страшно смотреть на часы — они и без этого жутко нарушили режим. — Давайте лучше спать. Утром увидимся еще. *** Ковальчук едва выбил у Знарка прошение повидаться с семьей за несколько дней до первой игры, уехал буквально на пару часов — между утренней тренировкой и вечерней разминкой и небольшой товарищеской игрой «красные на белые свитера, а когда приехал, то был уже какой-то не такой. В Корее ветер на улочках и площадях олимпийской деревни сбивал с ног, в городе было несколько лучше, но все равно было сложно выйти на улицу и не продрогнуть до костей. Все игроки получили указание не выходить на улицу без термобелья, шарфов и шапок, а в чем уехал Илья — одному ему и было известно. Мозякин сразу же заметил весьма значимые перемены в лице Ковальчука — осоловевшие глаза, сухие губы, постоянное желание присесть и отдохнуть, сухое покашливание, но к Илье не подходил — уж очень больно Знарок кидался теннисными мячиками в тех, кто сходил с тренажерной дорожки. Мозякин все ждал момента, когда они с Ильей пересекутся на беговых дорожках и Сергей отправит Илью мерить температуру, но все случилось гораздо раньше. Илья просто сошел с гребли и сел на пол, прижимаясь спиной к снаряду и закрывая лицо руками — он тяжело дышал, скрывая надрывистый кашель. К нему сразу же подлетел Дацюк, который присел перед Ковальчуком на одно колено и что-то принялся взволнованно спрашивать. Мозякин не отрывал от них глаз. — Пашка, ты почему с дорожки сошел? — раздался голос Олега Валерьевича с другого конца тренажерного зала. — Коленка? — видимо, за спиной Павла главный тренер не увидел сидящего на полу Илью, но когда Дацюк завалился рядом и открыл Знарку обзор на Ковальчука, тренер ускорил шаг и направился в их сторону. — А ты чего, Ковальчук? — В глазах темнеет, — честно сказал Илья, проводя руками по волосам. — Нашатыря понюхай, — предложил Знарок, морщась — раз уж Ковальчук самостоятельно жалуется на проблемы со здоровьем, то дело труба. — Я когда нашатырь нюхаю, мне только хуже становится, — отмахнулся Илья, поднимаясь на ноги с помощью Павла. — Можно я на воздух пойду? — Валерьевич, он красный, как рак, — вставил свои пять копеек Дацюк, не отпуская напрягшегося предплечья Ильи, который с шипением попытался вырваться. — Мне кажется, он температурный. Мозякин решил не стоять в стороне и подойти к ним — как раз заканчивалось его время на штанге. Знарок пару мгновений размышлял над словами Дацюка, а потом оглянулся на зал — практически никто из хоккеистов не отвлекся на разговор капитанов с тренером, разве что Мозякин шел по направлению к ним. Знарок был готов отчитать Сергея за своевольный сход с маршрута, но потом передумал — у него были дела важнее. — Кто у нас с нежными ладошками? — прозвучало негромко от Знарка — хотя вопрос так-то предназначался одному лишь Мозякину. — Ковальчука потрогайте и скажите — панику наводить или он симулянт. Градусник еще из-за тебя искать. Детский сад какой-то. Конечно же, Олег Валерьевич не считал все происходящее «детским садом», как небрежно полюбил выражаться. Заболеть в другой стране с другим климатом и весьма тяжелой погодной обстановкой — такого даже врагу не пожелаешь. Особенно накануне важного международного турнира, особенно когда ты важный для состава игрок. Знарку уже просто надоело тратить нервы на каждую внештатную ситуация — а случалось таких со сборной России больше, чем со свсем остальными сборными вместе взятыми, поэтому Олег Валерьевич взял за тактику «игру в дурачка» и последующие насмешки над всем, что могло так или иначе привести его нервную систему в еще более шаткое состояние. — Горячий, — Мозякин подошел к Ковальчуку практически вплотную и приложил свою ладонь к горячему влажному лбу Илья — Ковальчук лишь завороженно смотрел на него, где-то с краю за ними наблюдал Дацюк, приоткрыв рот. — Как минимум тридцать восемь, — неутешительно сообщил Мозякин — когда ты отец четверых детей, ты автоматически приобретаешь суперспособность определять любую температуру простым прикосновением рук, губ, щек. Однако, губы все-таки были несколько нежнее, поэтому Мозякин решил, что не лишним будет перепроверить наиболее совершенным способом — кто вообще брал в расчет градусник? Мозякин привстал на носочки, положил руку на плечо Ковальчука и потянулся губами к его лбу. Ковальчук сначала опешил, но потом покорно склонил голову и расплылся в улыбке. — А если губами… — Сергей несколько раз по-разному приложился губами к коже Ильи, и выглядело это так, словно он осыпал его лицо поцелуями. — Губами все тридцать восемь с половиной. Илюшка, ты как вообще на ногах держишься? — удивился Сергей. Ковальчук завороженно смотрел на Сергея, что-то шептал, едва-едва передвигая губами, а потом посмотрел на Дацюка — Павел был бледен и пусто смотрел на Мозякина и Илью, только с ноги на ногу не переминался, как будто чувствовал себя лишним. Мозякин только вздохнул — то ли по его вине, то ли по вине случая между ними все еще сохранялась стена неловкости, раздробить которую было очень сложно. Сергею все это представлялось на самом деле совершенно не так. Он думал, что эпоха людей, которые дрожали и теряли дар речи при одном упоминания имени своего возлюбленного, прошла еще до смерти великих русских поэтов. Мозякин считал современную любовь или опошленной, обесцененной и глупой, или быстротечной, которая потом выливается лишь в хорошую дружбу и привязанность, что тоже не являлось идеалом. Илья и Паша же были теми самыми воплощениями ушедших с парой прекрасных стихов романтичных и страстно любящих людей, которые стеснялись, ловили каждый момент даже неромантичной близости, хранили личные вещи своих возлюбленных, и Мозякина это путало еще больше. — Ковальчук, блять! — из размышлений Сергея выдернул строгий голос Знарка, который разве что мячом в Илью не швырнул — Ковальчуку в принципе было без разницы, он был бледен и выглядел явно нездоровым. — Ты как во время тренировок умудряешься заразу цеплять? Вы же здесь как птички в инкубаторе — пылинки с вас сдувают, заразе негде объявиться! Иди в Аркадьичу, он тебе уже все скажет! — Знарок глубоко вздохнул и потер виски — главный тренер мучался с головной болью уже не один день. — Олег Валерьевич… — начал было прося Илья, устремляя жалобный взгляд на тренера, и тот зыркнул на него из-под опущенных бровей, но Кови это никак не остановило. — Валерьич, я отведу его, можно, а то рухнет еще где-нибудь по дороге, — перебил Илью Паша, схватив Ковальчука за расслабленное предплечье и предупреждающе стискивая его. — Ну, иди, Пашка, — недоверчиво сказал Знарок, — еще кого-нибудь будешь нанимать себе в красногвардейцы к себе, а, Ковальчук? — съязвил Олег Валерьевич. — Парни! Перерыв три минуты! — обратился тренер ко всей остальной сборной — и все пососкакивали с тренажеров, спешно заканчивая упражнения, и поскакали на водопой. — Я сам могу дойти, — запротестовал Илья, вырывая руку. — А еще лучше никуда не пойду… — Так, я пополняю красную гвардию Кови, — вмешался Сергей, перехватывая руку Ильи у Дацюка и дергая питерского нападающего на себя с какой-то необыкновенной грубостью, которая ему была совершенно не свойственна. — Илья, пошли, — уже тише сказал Сергей, продолжая тащить несопротивляющегося Ковальчука в стороны выхода из тренажерного зала, а за ними смешно семенил ничего не понимающий Паша. — Илья! — шепотом возмутился Мозякин, наклонившись к уху Ковальчука. — Не дерзи ему. Ты в зеркало себя видел вообще? — взгляд магнитогорского капитана разве что молнии не метал. — Это просто простуда. Будешь соблюдать рекомендации — к вечеру тебя уже отпустят. Я понимаю, что ты и вечером на игру хочешь, и просто сильным себя показать хочешь, но хоть немного о себе позаботься… — взорвался Сергей, когда они втроем вышли из тренажерного зала. — Пожалуйста, Илья. Илья смущенно и удивленно смотрел на Мозякина. Сергей вдруг понял — он слишком сильно сжимает руки Илья и своих ладонях, и ему наверняка больно. Что за эмоциональный взрыв сейчас допустил вечно холодный Мозякин? Он сам не понимал. Со спины физически ощущался такой же удивленный взгляд Дацюка — Мозякин повернулся, чтобы взглянуть и на него, но понимания или еще чего-то в глазах Павла не встретил. Сергей резко отпустил руки Ковальчука и пошел куда-то вперед. Он не понимал, почему он себя так ведет. Почему проявляет ненужные эмоции, почему проявляет заботу о ком-то, о ком раньше думать не думал, почему решает внезапно не спать ночь, лишь бы провести время с людьми, которые один раз когда-то случайно обмолвились, что он дорог им. Мозякин понимал — он сам себе противоречит, но его внутренний эгоист хотел только одного — спокойствия и разряженной обстановки. Ни первого, ни второго в Корее не наблюдалось. Сергей зашел в первое попавшееся помещение — это оказалась экипировочная база. Он сорвался дважды за одну минуту, и это не могло не пугать его. Ему просто требовалось несколько минут отчаянного самокопания, и Сергей присел на чей-то полупустой баул, обхватывая голову руками. Когда Сергей соглашался со своим сердоболием, которое требовало от него не забывать об Илье и Паше, то он не думал, что он будет позволять им прикасаться к нему руками во время ночного просмотра фильмов или позволять им делать какие-то двусмысленные жесты, он не думал, что сам в какой-то момент захочет заботиться о них, когда что-то перегнется в его голове, что сам в какой-то момент захочет касаний руками и взглядов. Сергей взглянул на свои ладони — в руках горели прикосновения холодных кистей Ильи. В голове пронеслись недавние слова Знарка: «Что было в Корее, то в Корее и останется», когда тренер особо подчеркнул неравное клубное разделение в сборной, которая была основана лишь на двух базовых клубах и двух игроках из другого клуба, и попросил игроков сделать все, чтобы от этого разделения избавиться. Знарок тогда попросил игроков на несколько недель забыть, что он принципиальные враги на льду, забыть, что кто-то здесь впервые, забыть, что у них у всех разные клубные цвета, а потом, когда они вернутся к обычной жизни — просто все забыть. Оставить все в Корее, забрать с собой лишь медали, если медали, конечно, будут. Может, стоит совершить ошибку и оставить ее последствия в Корее? А может, не стоит? Как же отвратительно иметь совесть! Мозякин недолго просидел на экипировочной базе — минут пять максимум, потому что здесь было не очень уютно, обилие алого и внезапно непривычной росиийской символики царапало по глазам, а еще потому, что у Сергея все еще продолжалась тренировка. Мозякин решил, что уже очень сильно отстал от питерских нападающих, а догонять их нет никакого смысла, поэтому принял решение отправиться в тренажерный зал и продолжить прерванную тренировку, однако стоило ему толкнуть дверь на выходе, как она сразу же уперлась в сильное полусогнутое в неуверенном жесте предплечье Дацюка — они с Ильей стояли перед дверью базы и, вероятно, решали, варваться ли им в спокойное обиталище Мозякина или оставить внезапно убежавшего магнитогорца в покое. Сергею понадобилось как минимум три секунды, чтобы вернуть своему лицу привычную каменную маску задумчивости. — Илья, безответственно поступаешь, — внезапно даже для себя холодно сказал Мозякин, выходя с базы, когда Дацюк сделал шаг назад и позволил открыть дверь. — Знарок сказал в Антону Аркадьевичу идти, а ты в холодном коридоре стоишь. Драгоценные минуты теряешь, — Мозякин бы хотел повести плечиком, как барышня кисейная, всеми возможными жестами показать, что ничего его не волнует, и уйти на тренировку, но сейчас перед ним стоял выбор — совершить ошибку или нет, закопать в Корее логическое завершение этой нездоровой привязанности или дать прорасти маленькому росточку надежды. И исход не зависел от Сергея, нет. От кого угодно, но только не от него. — Ну? — Серег, тебе противно с нами? — спросил Дацюк, упираясь взглядом в пол и опуская руки. — Ты только одно слово скажи, Серег, и мы к тебе ни на метр не подойдем, — виновато пробормотал Ковальчук, которого пробирала крупная дрожь — в холодном коридоре его настиг вполне закономерный озноб. — Мы же все для тебя сделаем. — Мы же не глупенькие влюбленные маленькие мальчики, — Дацюк столкнулся глазами с взглядом Мозякина — и Сергея прошибло током, еще никогда в чужих глазах он так ясно не видел свое отражение, как будто бы посмотрел в зеркало, — мы понимаем, что у тебя есть свои чувства или приоритеты. Что тебе может быть противна сама мысль отношений или влюбленности между мужчинами, что тебе можем быть противны мы сами. — Поэтому ты не молчи, ты просто скажи нам, Серег, мы же все поймем, — Ковальчук споткнулся на каждом слове, которое произнес. — И еще хотим кое о чем попросить, — Дацюк взял все дипломатические обязанности на себя, хотя Сергей в подобных ситуациях считал его более стеснительным и ранимым. — Если ты с нами… пытаешься общаться только из жалости, то не надо. Лучше просто игнорируй, — но и Паше каждое слово давалось с трудом, его глаза бегали по неуютным бетонным стенам. — Мы с тобой не объяснились тогда. Ты сказал, что хочешь делить с нами нашу… влюбленность в тебя. Но ты тогда не сказал почему. Ты говорил, что тебе тяжело смотреть на нас, тяжело видеть нас такими, но если ты сейчас уделяешь нам внимание только потому, что жалеешь нас и думаешь, что крупицами себя ты восполнишь все, до чего мы никогда не дотянемся, то не надо, Сереж, ты сделаешь только хуже. — Потому что после недавнего… когда мы смотрели вместе кино, когда ты позволял прикасаться к себе, когда ты обнимал нас, мы с Пашей не можем забыть ни одно мгновение того вечера, — влез внезапно осмелевший Кови, вскинувший голову и жадно разглядывающий Сергея. — Я больше ничего не хочу. Я хочу, чтобы ты прикасался ко мне и позволял мне делать тоже самое. Мозякин не знал, что он может предпринять в такой ситуации. Илья выглядел так, словно он был на грани — дрожал, обхватывал себя руками, тяжело дышал. Ему не тяжело было сказать эти слова — ему тяжело теперь мириться с теми последствиями, что они могут повлечь за собой. Сергей просто стоял и не шевелился, потому что боялся, что единое его движение может сделать только хуже. Что ему делать? Уйти, развернувшись, чтобы окончательно разбить Пашу и Илью перед важным международным турниром, который они неременно проебут, если Мозякин откажет им даже в малейших радостях жизни, чтобы дать им понять, что Сергей действительно просто жалеет их, просто делает все, чтобы в своих же собственных глазах перестать выглядеть эгоистом? Позволить кому-то из них заключить себя в объятия или сделать это самому, чтобы дать ложную надежду на то, что Сергей действительно к ним может что-то чувствовать и хоть немного желать продолжения? Остаться на месте и стоять на нем до конца жизни, чтобы не нарушать равновесие? Пусть река несет все сама. Пусть Корея похоронит все в своих ветрах. Пусть Илья и Паша сами делают выбор. Сергей для него слишком слаб. — Я оставляю право выбора вам — уйти или остаться, — закрыв глаза, пробормотал Сергей. — И я ничего не обещаю. Обещаю только никогда не подводить вас, ведь мы команда. Но не обещаю любить, не обещаю быть верным или быть ласковым. Обещаю просто быть. Наверно, так и умирают сильные личности. В сильных нежных, но несдержанных объятиях двух пар рук, под ударами осторожных невесомых прикосновений губ, в негромких словах и признаниях в любви. По крайней мере, сильная личность Сергея Мозякина умерла именно так.