Яна

      Он звонит в полтретьего ночи, и Яна, какая глупость, боже, опять берет трубку. У него прокуренный голос и заплетающийся язык; он называет ее Викой и просит забрать домой. Яна матерится, но вызывает такси.       Через полчаса она около клуба, который находится где-то в закромах вселенной, не иначе. Охранник просит ее оплатить вход, и в этот момент Яна обнаруживает, что забыла кошелек в такси. Ничего удивительного. Всего лишь ее жизнь.       Она плюхается на скамейку, закуривая. Дима не отвечает, интернет виснет, охранник все еще странно на нее косится, люди вокруг удивительно пьяные и счастливые. Яне плохо. Она хочет в свою съемную квартиру с маленькой кухней и твердым диваном, и чтобы все оставили ее в покое.       Она ждет уже с полчаса и совершенно не знает, что делать. С этой ситуацией; с жизнью вообще.       К счастью, где-то между мыслями о пьесах Теннесси и самоубийстве, на улицу вываливается Дима, повиснув на каких-то парнях. Он смеется и обещает познакомить их с Викой. Яна усмехается. Парни ждут «лучшую девчонку на земле», а тут всего лишь она.       Дима ее, наконец, замечает.        — Ты не Вика, — говорит он с обидой.       — Верно подмечено, — как можно веселее отвечает она. — Спасибо, парни. Дальше я сама, — она подхватывает его под руку и уводит подальше от его «новых друзей». Те, впрочем, даже не замечают.       Яна пытается найти его кошелек, чтобы вызвать такси, но его, конечно же, тоже нет. Как и телефона. Яна прикидывает, имеет ли смысл возвращаться, но она так устала, так что нет, пусть Дима разбирается с этим сам. До его квартиры полчаса ходьбы, не такое большое расстояние.        — Пойдем, приятель, — Дима все еще выглядит расстроенным, но облокачивается на нее и послушно идет в нужную сторону.       Яна запахивает куртку поплотнее. Ночной ветер пробирает до костей, и она надеется, что не начнется дождь. Но, разумеется, кто такая Яна, чтобы ее надежды сбывались. Моросить начинает на середине пути, и мелкий противный дождик быстро перерастает в ледяной ливень. Они прячутся в закутке остановки. Дима сидит на скамейке, уставившись перед собой. Яна курит.        — Лучше бы ты была Викой, — неожиданно говорит Дима, и Яна не может не согласиться: тогда бы ее жизнь была бы в разы проще.

***

      Яна возвращается с работы, бросает ключи и вежливую улыбку на полку. Снимает промокшие кеды, вешает куртку в шкаф. Проходит по обшарпанному коридору и валится на кровать. Как же она заебалась. Желание контактировать с людьми пропало уже как месяца три, а желание жить вообще не появлялось ни разу. Что поделать.       На блузке небольшое пятно от чая, и Яна уже представляет, как пытается его отстирать. (Зрелище не из лучших.) Но ее еще не уволили, а она не вмазала очередному надоедливому клиенту — это определенно успех.       Яна прижимается любом к стене, пытаясь остудить голову. Зачем-то открывает почту, бездумно пролистывает ленту вниз. Сразу же возникает желание все закрыть: среди рабочих писем, кучи рекламы и спама затесалось письмо от сестры. Здорово. Просто здорово. Яна не хочет испортить этот день окончательно, поэтому помечает письмо прочитанным, хотя, по-хорошему, надо бы кинуть его в корзину.       Но по какой-то причине не может этого сделать.

***

      Она пытается дописать билеты, но ей жутко хочется спать, и от этого не спасает даже третья кружка крепкого кофе. Не так легко, оказывается, работать и учиться на очном одновременно. Особенно в сессию.       У нее три пропущенных от старосты, который тот еще мудак, один от Димы и ноль от матери. Яна говорит себе, что время еще есть.       Она выключает телефон, потому что сломалась зарядка, а она все забывает купить новую, и возвращается к билетам. Время десять вечера, а ей это все еще учить.       К половине двенадцатого вырубается свет, и Яна слышит возмущения соседей через тонкие стены, но не двигается с места. Яна смотрит на силуэт своих рук, на залитые темнотой конспекты, чувствуя, как к горлу подступает истерика. Сейчас она как никогда одинокая и беспомощная.       Яна посылает все это нахер, решая просто лечь спать. Она залезает под холодное одеяло и смотрит в потолок, наблюдая за редкими мазками света фар приближающихся машин. В голове пусто. Она погружается в беспокойный сон только с первыми лучами солнца.       С утра на телефоне — ноль пропущенных. Яна почти в порядке.

***

      Вероника уже ждет, когда она входит в кофейню. Она как обычно пьет какой-то фруктовый чай, что лишь пахнет приятно, а на вкус вода водой, и ни черта не ест.       Яна садится напротив ее, заказывает кофе и ждет, пока Вероника с ней заговорит.       Та долго листает меню, будто собираясь что-то заказать. Яна привыкла к этому ритуалу, они с ней встречаются раз в два месяца, но иногда это выше ее сил, как сейчас: она так заебалась, ее так выбешивает безмятежность Вероники, что хочется отобрать меню и наорать. Она лишь посильнее стискивает кулаки. Главное — дышать.        — Сегодня день рождения Пушкина, — серьезно говорит Вероника. — А еще национальный день Швеции, — и в этом вся Вероника, полная каких-то бесполезных дат и суеверий, и Яна знает об этом, но сейчас отчего-то хочется повеситься. У нее катастрофа масштаба спичечного коробка, а тут ебанная Швеция. — А еще через полторы недели приезжает твоя сестра.       Расплескать только что принесенный кофе ей мешает только опыт работы официанткой.       Нет, нет, нет, — отчаянно думает Яна. Ну почему сейчас, господи, ни раньше ни позже. В случае ее сестры — лучше, конечно, позже, а в идеале — вообще никогда.        — Ты же общаешься с ее бывшим? — не-интересуется Вероника дальше, словно не замечая, какой эффект произвели ее слова. — Дима, верно? Он будет невероятно счастлив, не так ли? Я слышала, что он так и не оправился после ее отъезда.       Оправишься тут, как же.       Это вполне в духе ее сестры — дождаться, пока люди более-менее восстановятся, обретут хоть какую-то гармонию, научатся хотя бы д ы ш а т ь, а потом приехать и порушить все к чертовой матери.       Вероника продолжает о чем-то говорить, но Яна просто не находит в себе сил слушать.       Они расстаются через десять минут, и все о чем может думать Яна — ее ебанная сестра. Какого хуя? — не понимает она. Просто… какого?

***

      Яна просыпается в шесть утра от вибрирующего телефона. Комната кружится-кружится-кружится, голова пульсирует остатками сна, а на том конце провода он просит приехать. Яна поднимается резким толчком, перебарывая темное головокружение, и встает на ноги. В комнате ужасно холодно. Ее тошнит. Она натягивает противно-влажные джинсы, завязывает волосы в хвост. Хочется послать его нахуй. Она стоит несколько секунд в нерешительности, но говорит, не понимая зачем, что приедет. Время шесть утра, а она не помнит, когда так же сильно ненавидела свою жизнь.       Дима выглядит раза в три хуже, чем обычно. Его всего трясет, у него панические атаки одна за другой, и Яна никак не может ему помочь. Потому что это ее сестра. Она въелась в него как яд под кожу, она как ебанный наркотик, как оружие-только-твоего-блять-поражения.       Диму рвет. Она гладит его по голове и просит не умирать.       Это просто любовь. Какая-то совершенно дурацкая, безнадежная и никому ненужная. Та любовь, которой место только в глупых мелодрамах, да в женских романах. Та любовь, которую каждый хочет иметь, но не каждый хочет испытывать. Она разъедает Диму изнутри. Хуевая штука, короче.       К девяти они сидят в туалете, приступ подходит к своему завершению. Они оба вымотаны настолько, что готовы вырубиться прямо там, не меняя положения.        — Что произошло? — спрашивает Яна. — Что же с нами стало?       Дима пожимает плечами: у него нет сил рассуждать на эти темы. У Яны, в общем-то, тоже; но ей нужно, чтобы кто-нибудь дал ответ.       Потому что в последнее время вся ее жизнь похожа на трясину, она все идет, идет, идет, и все никак не может прийти. Финальная точка манит, подмигивает иллюзорными огнями и обещает что-то немыслимо, бесследно исчезая в тумане ночи, стоит Яне сделать шаг.       Они заваливаются спать на диван и просыпаются лишь под вечер. Первый выходной за три недели официально проебан.

***

      Когда Яна возвращается из магазина, она уже сидит на кухне. Стоило забрать ключи, когда была возможность, но какого-то хера, у нее никогда не получалось совершать решительные действия.       Яна усиленно делает вид, что ничего не замечает: раскладывает продукты, ставит чайник, моет посуду.        — Ничего не скажешь, сестренка? — насмешливо спрашивает Вика, и Яна уже мечтает, чтобы она заткнулась.       Она демонстративно медлит и заваривает чай только в одной кружке.        — Мне нечего тебе говорить.        — Мы так давно не виделись, — Вика забирает кружку прямо у нее из рук, и Яна не удивляется. Это фишка Вики: забрать все до единого, а потом делать вид, что не при делах, — Ты совсем не скучала?         — Не скучала, — грубо говорит Яна, пытаясь хоть так прикрыть свою беспомощность. Но, конечно же, не получается. Конечно же, все становится только хуже.         — Да ладно, не вредничай, — смешливо тянет Вика, наверное, и не представляя, как Яна сейчас ее ненавидит. — Я знаю, что тебе меня не хватало.       Я же только все наладила — думает Яна, — а тут ты. Чтобы все испортить, разумеется. Вика как акула, только акула приплывет на запах крови, а Вика — спокойствия.       Яна хочет, чтобы все это было глюком, но вот, блять, она со всем завязала.

***

      Если спросить Яну, какое место она ненавидит больше всего, то ответ будет однозначен: квартиру матери. Она ненавидит дурацкие покрывала, занавески, сервиз, который достается по особым случаям, скучные радиопередачи, скрипящие двери, а больше всего ненавидит, что для нее в этой огромной квартире места нет.       Но сейчас она сидит на этой кухне, напротив Вики и Димы, мать суетится около плиты, и все это отдает каким-то сюрреализмом. Вика рассказывает какую-то невероятно смешную историю. Мать смеется, Дима смеется, Яна — нет.        — … и вы представляете, там было пусто! — заканчивает Вика, взмахивая руками. Дима и мать смотрят на нее обожающим взглядом. Вика этого не замечает. Или делает вид, что не замечает. Иногда Яне интересно, что творится в ее голове, но, ей кажется, что там как в бесконечном океане — не выплывешь.       Дима выглядит счастливым впервые за два года. Он не сводит влюбленных глаз с Вики, словно ничего не произошло, словно не было всех этих лет, двух попыток самоубийства, писем без ответа и разбитого сердца. Он как побитый и вышвырнутый щенок, старается не шевелиться, видимо, надеясь, что Вика забудет о том, как выставила его за порог. Яна как наяву видит неровные буквы, бегущих вверх по его запястью: полюбименяполюбименяполюбименя. Она думает, что и ей пора бы набить татуировку на лбу, чтобы все были предупреждены, с кем связываются: дурадурадура        — Как ты интересно рассказываешь, — говорит мать, ставя картошку на стол. — Тебе определенно стоит написать книгу.        — О нет, книги это по части Яны, — отмахивается Вика, и Яна ее ненавидит, потому что знает, что за этим последует.        — Брось, Яне не о чем писать, — Яна молчит. Ничего нового, совершенно ничего. — К тому же она учится, а талант либо есть, либо его нет, — Подводит итог мама, смотря на Яну, мол, догадайся, какой из этих двух вариантов о тебе. — Пушкин, например, не учился писать стихи.       Опять Пушкин, — думает Яна.       Разумеется, она это сказала, — думает Яна.       Могу я уйти, — думает Яна.        — Не волнуйся, мама, малышка Яна себя еще проявит, — говорит Вика, и Яна чувствует себя так хуево.       Яна учится в университете, и у нее стабильная работа. Она полностью обеспечивает саму себя и присылает маме деньги на содержание Вики. Она себя только проявит. Точно.       Мать как-то недоверчиво хмыкает.       Яна выросла, и ей кажется, что ею можно гордиться. Матери так не кажется.        — Для этого ей нужно много работать. А сейчас она занимается какой-то бесполезной ерундой. Я так волнуюсь, что из нее не выйдет ничего стоящего.       Да тебе же на меня наплевать — кричит Яна, сглатывая комок в горле.       Она сидит рядом с самыми родными людьми, которые, по идее, должны ее поддерживать, но они лишь заставляют ее задыхаться. Они перекрывают кислород, кладут руки на горло и нажимают, словно проверяя, сдохнет или нет. И Яна почему-то снова чувствует себя беспомощной маленькой девочкой. Она так больше не может.        — Спасибо, я не голодна. — говорит Яна. Она сыта этим по горло. — У меня так много дел.       Застрелиться, например.       Она поднимается и уходит, Вика кивает головой, Дима не замечает, а мать бросает лишь быстрый взгляд. Яна всем видом пытается показать, что, мама, мама, смотри, я могу без любви, могу без тебя.       Яне больно, хотя бы пора привыкнуть: это ее семья, которая всегда рушила все хорошее. Но она не м о ж е т. Она не понимает, чем заслужила это, что же она такого сделала.       Каждый искалечен родительской любовью. У кого-то ее переизбыток — думает Яна, отправляя щелчком окурок в окно, — а у кого-то ее нет совсем.       Яна по утрам делает зарядку для глаз, потому что у нее жутко садится зрение, и растягивается. Бросает пить и курить. Садится на диету. Улыбается коллегам, не грубит клиентам и здоровается с соседями. К сожалению, всего этого недостаточно, чтобы быть хорошим человеком. Этого недостаточно, чтобы мама ее любила.

***

      Она отмечает свой день рождения в квартире полной людей, но в одиночестве.       Мать, конечно же, не звонит, Дима пропадает где-то с Викой, Вероника где-то на другом конце страны, а, в общем-то, больше никого у нее и нет.       Помогите мне, пожалуйста, думает Яна, смотря на людей вокруг. Я ведь гибну. Рядом ее знакомые, хорошие друзья, коллеги, полная квартира людей. Тебе же двадцать, ты должна закатить большую вечеринку. Все веселятся, доливают друг другу шампанское, что-то обсуждают. Они выглядят живыми.       Яна же — мертвая.       Ей никто не помогает.

***

      Яна ненавидит Диму.       Он звонил ей каждый день и не по разу, когда ему нужна была помощь, а сейчас Вика в городе, а помощь нужна Яне, так что ее телефон молчит уже две недели.       «Яна, Вика такая чудесная. Она привезла мне сувенир из Южной Америки» и «Вика рассказала мне все, что с ней произошло, и сказала, что скучала по мне», — все, что говорит ей Дима, когда она все же звонит.       Яна, блять, вытащила его из петли, помогла найти работу и отвечает на его утренние звонки, а чудесная — Вика. (Не перепутайте)       Ей (не) чуточку обидно.

***

      Конечно же, Вика уезжает.       Яна узнает об этом только, когда ей звонит ее мать. Их разговор длится три минуты сорок семь секунд, а прийти в себя она не может еще полдня.       Вика как обычно: едет помогать каким-то беженцам в Африку или Азию, потому что насилие — это плохо; а сама ломает сердца всех вокруг, оставляя вокруг завалы. Разгребать — Яне.       Дима не отвечает на звонки, и она обнаруживает его полумертвым на полу в его квартире; мать глотает валидол пачками, звоня ей и жалуясь на все подряд; Яна снова перестает спать и ненавидит свою работу еще больше.

***

      С утра звонит отец, просит помочь оформить какую-то справку. Потом пишет коллега, прося подменить ее, потому что ее сын заболел. К обеду она выслушивает полуторочасовую лекцию мамы о смысле жизни и буддийских практиках. Звонок Димы становится последней каплей: он десять минут молчит в трубку, и, нет, Яна не железная.       Господи, пожалуйста, пусть идут все нахуй, — думает она в пятиминутный перерыв, закуривая на заднем дворе и выключая телефон. Просто потому что так больше просто нельзя. Она заебалась решать чужие проблемы, замалчивая свои. Все. Яна кончилась.       Пора позаботиться о себе.       Хоть кто-то же должен.