Зарисовки по Чернобле

— Знаешь, тебя… много, — деликатно говорит Игорь, когда у него окончательно лопается терпение. «Деликатно» — удобный синоним к «осторожно». Или «боязливо». Или «стараясь не спровоцировать незамедлительную бурю и рукоприкладство, но осознавая, что ещё пара минут, и он уже не сможет выразиться даже так, а будет просто бессвязно орать, за что ему вполне заслуженно прилетит». Сергей смотрит на него с таким недоумением, как будто с ним заговорила кофеварка. Это примерно тот уровень, который Игорь, вероятно, и занимает в его жизни. Удобный предмет быта, выполняющий базовый набор команд. Если начнёт барахлить, по нему можно ударить, и он перестанет. Главное не перестараться, чтобы не пришлось тратиться на ремонт или покупать новый. Наверное, хорошо, что нигде нет магазина с новыми Игорями. Что он, зачем-то — незаменим. Он не уверен сам, почему и чем именно, но хорошо чувствует, что Сергей не собирается в ближайшее время ни на кого его менять. Это ощущение не то что придаёт уверенности, но задаёт определённый лимит безнаказанности. Даже если ему страшно бывает до одури, что однажды этот человек его просто добьёт, где-то внутри живёт знание, что если так случится, то хотя бы. Хотя бы. Сергея это раздосадует. Сильнее, чем покупка новой кофеварки, это уж точно. То ли он к Игорю привык, то ли Игорь и правда полезней, чем сам себе кажется, то ли на свете слишком мало других, кто позволяет вот так вот вытирать о себя ноги, и поиск замены будет слишком трудоёмким. То, что он нужен Сергею, заставляет наглеть. И в последнее время Игорь начал позволять себе… высказываться. — В смысле? Сергей отвечает ему с набитым ртом. У Сергея во рту ложка, а в руках сковорода, из которой он черпает, не озаботившись воспользоваться тарелкой. Сергей ест стоя, хотя на этой кухне у него уже давно завелось своё место — честь, которой Игорь за четыре года в коммуналке так и не удостоился. Сергей стоит, широко расставив по полу короткие волосатые ноги, и на ногах этих сюрреалистически-новые тапочки, слишком сияющие на фоне драного линолеума. Эти тапочки он просто принёс с собой в один прекрасный день, прямо с ценником из магазина и маленькой вешалочкой, к которой они были прикреплены. Примерно в таком виде вещи Сергея и появлялись в этой квартире. Складывалось ощущение, что он словно и не жил до этого, что у него не было старых тапок или любимой кружки. Если ему чего-то недоставало, он покупал новое, сдирал с него упаковку, ронял мимо мусорки, выбрасывая не глядя, и делал всё это, глядя Игорю в глаза и продолжая трепаться о чём-то очень отвлеченном. Чём-то вообще никак не связанном с тем, что он только что принёс в его дом свои тапки или зубную щетку или стопку трусов, поселившуюся на подоконнике у кровати, потому что в комоде не оказалось свободной полки, и на которую Игорь теперь вынужден был любоваться каждое утро, продирая глаза. Он обещал себе, что если и не выкинет это безобразие, так хоть найдёт ему место, но руки так и не дошли. Ещё чаще Сергей просто присваивал себе вещи, которые в этой квартире уже были. Не всегда даже вещи Игоря, просто всё, что плохо лежало в радиусе его не очень длинных, но чрезвычайно жадных рук. Почему-то у самого Сергея из-за этого никаких проблем с соседями не было. Их общими соседями, потому что, откровенно говоря, Сергей тут просто поселился, раз уж у него были и тапочки, и зубная щётка, и место на кухоньке, в которой с трудом могли разминуться трое человек и на которой большинство предпочитало не задерживаться. Нет, за него все спрашивали с Игоря. «Игорь, твой друг снова брал наше молоко, купи», «Игорь, твой друг сломал кран в ванной, скажи ему, чтоб починил», «Игорь, твой друг починил нам духовку, а вот горячей воды так и нет, напомни ему», «Игорь, твоего друга долго не было, вы что, поссорились?» Сергей, откровенно-то говоря, не был ему никаким другом. Он был странным человеком, которому Игорь, сдуру, помог в паре дел, когда ему было скучно и нужны были деньги, и казалось, что хуже уже явно не будет, так почему бы и не ткнуться во что-то незаконное. Тот период закончился, а Сергей, почему-то, нет. Его, почему-то, становилось только больше. Больше и больше, в сообщениях, в звонках, в подворотне у работы, во дворе дома, после — в самом этом доме, из которого его было не выставить, не устраивая сцены, да и со сценой Игорь бы вряд ли действительно справился. Теперь Сергей, кажется, решил у него прописаться. Честное слово, Игорь бы отдал ему свою занюханную комнату, а сам исчез за горизонтом, но он технически не мог. Комната была бабушкина, а сам он здесь просто жил. Он даже пытался уже спать на работе, но через пару дней Сергей настиг его и там. Зашел по-хозяйски, как он всегда это делал, осведомился, какого хера Игорь ничего не делает средь рабочего дня, как будто сам он — работал. Потрогал вещи на компьютерном столе, поправил на Игоре ворот свитера, полежал на матрасе, который тот уже успел назначить своим новым жилищем, остался чем-то недоволен и мрачно свалил. Через полчаса от него пришло сообщение с просьбой купить хлеба по дороге домой. Игорь соврал в ответ, что не взял с собой деньги. Сергей скинул ему полтину на карточку. Игорь купил хлеб и вернулся в коммуналку. — В том смысле, что ты постоянно здесь, — он пытается развернуть мысль помягче. Потоньше. Не слишком тонко, чтобы информация всё же попала в каменную голову Сергея, но так, чтобы тот не решил, что с ним собираются скандалить. Игорю не хочется сталкиваться с Сергеем, который видит в происходящем конфликт. Тем более в помещении с большим количеством ножей. Когда тот злится, с ним в принципе жутко находиться рядом, но злится он часто, и Игорь понемногу к этому привыкает, а вот быть в эпицентре, быть причиной этой сбивающей с ног (и не всегда метафорически) ярости — возможно, самое страшное, что он испытывал в жизни. И самое волнительное, себе-то можно признаться. Есть в Сергее что-то влекущее, гипнотизирующее. Он как будто не человек вовсе, а какой-то непонятный зверь в людском обличье. Повадки вроде и знакомые, но сделай неверное движение — сожрет. Иногда Игорю нравится, когда его жрут. Но сегодня не тот случай, он твёрдо уверен. Хватит того, что он позволил этой вот обескураживающей наглости, которой нечего противопоставить, завести себя в имеющееся положение. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и он правда поверит, что происходящее нормально. Что он просто придаток, приложение к Сергею, что тот ведёт себя единственно возможным образом, и эта его аура власти, заставляющая всех вокруг верить, что он тут не просто так образовался, а на каких-то правах — отражает реальность. Игорь этого не хочет. И он ужасно устал. — Тебе что-то не нравится? Могу уйти. Сергей пожимает плечами и опускает ложку в сковороду. Не бросает, нет, просто разжимает пальцы, небрежно, спокойно. И тон его тоже — спокойный и небрежный. Так почему от этого выходит такой мерзкий звон и такое ощущение то ли удара по лицу, то ли обратного отсчёта? Как будто Игорь обязательно должен ответить правильно. Как будто о неправильном ответе он может сильно пожалеть. Ему не кажется, что он так уж перегнул палку. Он у себя дома, а Сергей вроде как в гостях. Он не давал ему ключей, он не давал ему прав никаких так себя вести. Да, он пустил его сам (вроде как?), да, их что-то связывает (наверное?), да, он сам выперся на кухню, а мог сидеть один в комнате. Да, жаловаться, что Сергея много, когда в общем-то Игорь сам встал у него над душой… Почему-то выходит, что виноват именно он. Сергей продолжает спокойно смотреть ему в глаза снизу-вверх, но этот взгляд такой тяжелый, что Игорь сутулится под ним сильнее обычного, опускает голову, занавешиваясь волосами, и всё пытается, но не смеет, отвести глаза. Всё ещё хочется бессвязно кричать. От усталости, от отчаяния, от упорного непонимания, что вообще происходит с его маленькой жизнью, когда это начало происходить, и почему, в конце концов, он ничего не контролирует. Почему сказать сейчас «Да, не нравится. Да, уходи» стало немыслимым и невозможным. Как будто это кощунство какое-то, преступление, сказать в лицо человеку, которого ты не звал, чтоб он свалил наконец, вернув тебе твою свободу. Но разве Игорь не сам его сюда впустил? Сергей стоит напротив него в трусах и тапочках, со сковородкой в руке. На дворе ночь, он в этой квартире уже добрых так дня полтора. Игорь уходил утром на работу, выбираясь из-под его тёплой тяжелой руки и получил на прощание легкий укус в плечо — целоваться Сергея, кажется, не научили. Игорь вернулся с работы, и Сергея нигде не было, но пока он успел с облегчением решить, что может побыть один, тот вернулся из ванной, бросил на кресло полотенце и пошёл ужинать, даже не поздоровавшись. Где-то в этот момент Игорь решил, что с него хватит. Что он не помнит даже, какого чёрта они вместе спят, что он не уверен, откуда у Сергея ключи, что они даже ни о чём толком не разговаривают, и что ещё немного, и он поверит, что так было всегда. Как будто это что-то серьёзное, как будто это что-то естественное, как будто так и надо. Хотя он еле-еле знает этого человека, тот ему даже не нравится и просто поселился тут, как у себя дома, а стоит Игорю сказать всего лишь слово поперёк… Стоит Игорю сказать что-нибудь поперёк, его срезают одной фразой в ответ, и он стоит, не понимая, куда себя деть, старается дышать на счёт и хочет плакать. И это точно, совершенно точно, неправильно. Это не то, к чему он хочет привыкать. — Ну так что? — Сергей улыбается как-то незло, снисходительно что ли. Ставит сковороду обратно на плиту, в этот раз без тревожащих резких звуков, и складывает руки на голой груди, всем собой выражая готовность ждать. Кажется, он вот-вот начнёт смеяться, и это ещё хуже, чем если бы Игорь его разозлил. — Ничего, — вырывается в ответ жалким всхлипом. Ничего, Игорю нечего сказать, Игоря всё устраивает, Игорь вообще не понимает, зачем он всё это начал, когда мог сидеть спокойно в своей комнате один и делать вид, что Сергея не существует. Всё что он делает настолько нелепо и беспомощно, что он самого себя тихо ненавидит. Кричать больше не хочется, хочется плакать, и это тоже лучше было бы делать одному. Но слёзы своевольно катятся из глаз. Даже это он больше не может контролировать. Где-то внутри себя он твёрдо верит, что и это контролирует — Сергей. Что это и есть тот самый правильный ответ. Почему-то эта мысль вызывает облегчение и Игорь даже улыбается в ответ. — П-прости. Не уходи. Я сам пойду, устал просто… — Куда пойдешь-то? — уточняет Сергей, как будто даже ласково. Насмешливо. Но, главное, не зло. Не так уж часто он бывает с Игорем мягок, обычно как раз когда тот выставляет себя полным придурком. Не худшая плата за нежность. Наверное. — В комнату, — получается немного вопросительно. Игорь не то чтобы просит разрешения, скорей заранее готов признать решение неправильным. Он сегодня, похоже, не очень качественно думает. Если не хочешь быть осмеянным — смейся над собой сам, не хочешь выглядеть глупо — сразу признай, что не прав. Это срабатывает ещё со школы. Игоря никогда не чморили, он замечательно справлялся с этим самостоятельно. — А я? — Слова Сергея всё такие же мягкие, и их совсем немного, но каждое ощущается как хороший такой кирпич, прибавляющийся к той невидимой тяжести, что пригибает Игоря ниже и ниже к полу. Опускает на положенный ему уровень. — И ты… потом? — Как будто есть варианты. Не на улицу же он Сергея выставит, правильно? Ночью, в трусах и тапочках. Чушь-то какая. Зачем Игорь вообще это начал. — Меня же много, — вот это уже звучит опасно, несмотря ни на какие улыбки. Игорь сглатывает, примороженный к месту пристальным взглядом, и пытается вспомнить, с чего конкретно начинался разговор. Не вспоминает, но это не так уж и важно. Он знает, что именно должен ответить. — Достаточно, — заверяет он, заменяя этим словом все рвущиеся из него извинения, способные сделать ситуацию ещё страннее. — Мне нравится. — Ну-ну. Тебе виднее, — Сергей закатывает глаза и наконец-то отворачивается. Поводит плечами лениво, расслабленно и отходит в сторону окна, где обитает ряд жестянок-пепельниц и забытые кем-то из соседей сигареты. Давящее ощущение экзамена на выживание наконец-то проходит, и Игорь судорожно выдыхает весь тот воздух, что, оказывается, всё это время втягивал в себя. — Проваливай давай, и спи уже. На тебе лица нет. Игорь мелко кивает в ответ и продолжает улыбаться, хотя Сергей, конечно же не может его видеть. Ему кажется иногда, что у того глаза есть даже на затылке, но это всё от нервов. Придумал себе тоже, что тот устроит скандал. В порядке всё, если нормально-то поговорить. Он слишком сильно хочет спать, вот и дёргается по мелочам. Дело же в этом? Он отползает, иначе не назовёшь, в свою комнату, опустошенный и выдохшийся. Не хочется больше ни плакать, ни кричать, только свернуться в калачик и отрубиться поскорее. Примерно так кончаются все его вспышки беспочвенной тревоги. Столько энергии, и всё вникуда. Правильно Сергей отправил его спать. Сергея, возможно, немного больше в его жизни, чем он готов пока принять. Но уже трудно представить, что бы он с этой жизнью делал без него.