Остановка

В тот вечер я с тоской думал о возвращении домой. И как буду, придя домой, залипать в экран монитора, бессмысленно сёрфить по просторам интернета, просто потому что никаких сил на другие занятия не хватит. Голова болит как после попойки, а тело ноет, требуя горячей ванны и здорового двенадцати часового сна. Но завтра рано вставать, а раньше полуночи все равно не получается уснуть. Вот и остается безжизненно, мертвым взглядом смотреть в монитор или мучаться, пытаясь уснуть… И так каждый день. В наушниках в унисон мыслям заиграл Высоцкий: «Эх, раз, да еще раз да еще много-много много раз!» И меня передёрнуло от мысли провести ещё один вечер вот так… Металлические двери вагона открылись, приглашая внутрь. Люди потоком заходят в вагон. Я же стоял в нерешительности. Тело требовало отдыха, но душа терзалась, противилась. Ей не хотелось в бетонную коробку. Дорога домой стала отдавать не неприятным долгожданным скучным отдыхом, а неприятной тошнотой. Хотелось, чего-то большего, чем сон без сновидений, отдыха без отдыха. Покоя и осмысленности, чтоб не мучатся, подобно пташке в клетке, что еще вчера рассекала небесные просторы. Двери закрылись. Ехать домой не хотелось, несмотря на смертельную усталость. «К черту. Лучше погуляю немного…» Решил я и перешел на другую сторону платформы. «Осторожно, двери закрываются! Следующая остановка «Гостиный двор» В окне вагона я увидел отражение своего лица… Забавно узнавать себя в зеркале. Ещё забавнее и столь же печальней задумываться о том, как изменилось твое же лицо. А за год… Оно изменилось существенно. Кожа серая с болезненным зеленоватым оттенком. Под глазами мешки, в которых хоть картошку собирай. Веко правого глаза постоянно дергается в нервном тике, что очень плохо учитывая мою неврологию. Глаз из-за тени от капюшона не видно, но я уверен, что в них усталость, грусть. Губы плотно сжаты. «Как убитый!» по-другому и не скажешь… Лицо достойное стать рекламой конца света: «иерихонская труба пробудила даже его! Проснись и ты!». Я опустил взгляд. Лучше любоваться ботинками, чем своим отражением. Все эти жертвы ради тогда заветной, а сейчас такой мелочной мечты — открыть свой бизнес, пробиться в люди. Вот и пахал сутками. Стоило ли оно того? Однозначно нет. Обычно я редко рассуждаю о жизни, смысле бытия и о других философских вещах. Только в «приступы» рефлексии. В тот вечер был один из таких «приступов». Я думал о том, как хитро меня заманили в эту ловушку больших возможностей. Город давно расставил свои сети, а я влетел в них на полной скорости — свободный, полный идей, планов, амбиций. Запутался и стал частью большого города. Одиноким человеком, эритроцитом, маленькой кровяной клеточкой, что несет, в общем потоке по венам — линиям метрополитена. Я исполняю свою мелкую роль. И один я сам по себе ничтожен. Но когда таких клеточек миллионы… Сердце будет города биться. Но остановись мое сердце… И город не заметит этого. «Гостиный двор…» Я вышел из вагона. Несмотря на усталость и плохое настроение, разум мой был ясным. Голова перестала болеть. Мне хотелось думать и рассуждать. Я отдался самокопанию и сам того не заметил как встал на эскалатор. Как вышел из метро. И…Тогда я впервые её встретил. «Что за?!.» Все мои мысли резко затормозили, как будто кто-то дёрнул ментальный стоп-кран. На гранитном ограждении перехода, в сторону Лиговского проспекта, сидит девушка. В лёгком летнем платьице. Под «ласковым» ноябрьским питерским дождичком, обдуваемая ледяным ветром с Невы. Ее волосы развеваются на ветру, сама она мокрая как мочалка и дрожит как цуцик, но упорно не сходит с места. Обиженная, но гордая, решила заболеть и умереть всем назло. Она так и сказала позже, когда пришлось отогревать её тщедушное тело у себя дома. И тогда же я стал «насильником, душегубом, крайне не хорошим человеком!»… В тот вечер я с ней познакомился. С… Я не смог пройти мимо. И эта встреча встряхнула мою жизнь. Я не помню лица — оно сокрыто серой дымной маской. Не помню голоса — он затерялся в безмолвной пустоте. Не помню и имени, что колет тысячей иголок чувство вины в сердце. Но хорошо помню глаза… Жизнерадостные, задорные, с пляшущим огоньком авантюризма. Глаза цвета цианина… И волосы. Длинные, нежно-малинового цвета. Я помню некоторые события с ней, но лишь в общих чертах, без подробностей. А самое главное — помню, что она любила меня… И я шел к ней. Шел, чтобы укрыть ее плащом. Но с каждым шагом сердце жгло и кололо. «Прости меня!» срывая голос, хочется кричать безликому призраку человека, которого любил и предал… Но я не помню как это было. Я открыл глаза. — Опять снишься ты, милая… Значит «Гостиный двор». Хм. А сегодня снежно. С черного неба медленно кружа падают снежинки. Застилают Невский проспект белым ковром. — Давно снега не видел. Я встал с приютившей меня лавочки, остановки, и дотронулся до снега. Холода не ощутил. Попробовал снег сжать и он не растаял в ладони. Пробовать на вкус не стал. — Пустой снег. Забавно. Снег сотканный из пустоты, не имеет температуры и не ощущается как-либо. Он есть и его нет. Как и все вокруг. Маленький кусочек пространства посреди пустоты — вся лицевая часть гостиного двора, от Садовой до Периной улицы, да Невский проспект с пустыми глазницами домов. Тут нет источников света, кроме тусклых фонарей, что прогоняют тьму… Остановка или Перегон. Называю по-разному, но сути не меняет. Это место, куда я попадаю после очередного цикла в «Совёнке». Тут я жду автобуса, поезда, вагона метро, чтобы отправиться на новый виток. О природе этого места мне ничего не известно, кроме того, что оно пустое и проецирует места, где были яркие события из моей прошлой жизни. В этот раз моя встреча с… И снова колет сердце. — Я бы все послал, если бы не ты. Больно тебя вспоминать. Но, как же я хочу искупить свою вину… В ожидании автобуса я сел обратно на лавочку. Он приедет примерно через пять минут, если вообще уместно говорить о времени. Часовая стрелка, на моих часах, идёт против своего обычного хода со скоростью секунды. Минутная стоит на двенадцати часах. А секундная, хоть и вертится в привычную сторону, но её скорость больше обычной. Помнится, как-то раз я попытался пройти дальше. Туда во Тьму… Зайти полностью я не решился, протянул руку. Видел как она исчезает за четкой границей света и тьмы… И ощущения… Непередаваемые. В обычном мире человека окружают бесчисленные атомы и молекулы. Их нельзя почувствовать. Но разница огромная, когда ощущается ничто. Не сопротивление воздуха или чего-либо. Ничто. Это ужасно и столь же фантастично. Чистое безумие, апогей свободы. К тому же мне показалось, что я копошусь в чьем-то то теле… Я одернул руку и больше никогда не решался на подобные эксперименты. А нетерпеливый клаксон автобуса и мигающие фонари отбили мысль не садится в автобус. Я должен был сойти с ума тут, в полном одиночестве. В месте, где нет привычных человеку физических законов. В месте, где нет ничего. Но на Остановке я всегда спокоен, а мысли всегда ясны. Не хочется проявлять эмоции, как будто я родился без них. Любая эмоция, любая вещь из человеческой реальности кажется неуместной, неправильной и чужой. Вакуум, пустота существовала всегда с момента рождения Вселенной и даже дольше. А человек — это один миг гаснущей звезды на вечернем небосводе. Лучше проявить уважение и сидеть тихо. Радуясь, что не в темноте зависаешь, а на лавочке сидишь. Иначе бы давно с ума сошел. Впрочем, безумие и без вмешательства свыше скребётся в мое сознание. Ведь сколько здесь не сиди — туда придётся вернуться. Обратно, в мой маленький, милый, персональный ад… В «Совенок». «Совенок» место столь же фантастичное как и Остановка. Забытый Демиургом мирок на краю Вселенной радует глаз советским лагерем образца конца 80-х, почти девственной, нетронутой человеком природой, милыми и уже любимыми обитателями, а так же ламповым духом ностальгии по давно ушедшему детству. И все бы хорошо, но всегда есть одно портящее «но». В лагере время идёт по кругу. Неделя заканчивается и начинается снова. Понежился с пионерками, отдохнул немного — начинай сначала! И это не говоря про то, что из этого места можно выбраться только сюда — из огня, да полымя — и то не по своей воле… И хорошо, что не помню о Остановке, находясь в лагере. Это тут я спокойный, а в реальности огонь и пламя. А вспоминать об этом месте в здравом уме… Даже думать не хочу. Но от бесконечной недели сурка сходишь с ума. Одни и те же события, те же люди. Да даже каждый раз знакомиться с Леной, Мику, Алисой, Ульяной, Славей… Сердце вновь кольнуло. Славя… Бедная девочка, первая и, — дай мне сил, Господи! — последняя жертва моей ярости, приступа безумия. Я так жестоко с ней поступил… И как не ищи оправдания, компромисса с собой, совесть не унять, а в бездонное голубые глаза смотреть больно и невыносимо. «Хватит! Прошу…» … Вечер первого дня. По неписаному сценарию этот вечер посвящен Славе. Блондинка спасает меня от голодной смерти делясь своими последними запасами или просто составляет мне компанию. Теплый летний вечер с самой доброй девушкой на свете. В тот день я был в отчаянии. Моя безрассудная попытка покинуть «Совенок» обернулась для меня полным фиаско. Я сорвался с поезда в реку и… Скажем так, это была не самая приятная смерть. Я испытал весь ужас тонущего человека. Как сгорает кислород в лёгких, как хочется жить, но тело не слушается, камнем идя на дно. Я видел со стороны свое мертвое тело, чувствовал как покидает тело в виде сгустка энергии и какую боль она испытывает при этом. Я ожидал ада, рая, возвращение в родную реальность, но не пробуждение в «Икарусе», минуя Остановку!.. Я… Был в отчаянии, был в ярости. Бежал куда глаза глядят. Кричал и проклинал небо. Плакал от злости.А когда слезы высохли и я успокоился, наступила полная апатия. Действовал на автомате: шёл привычными тропами, полностью игнорируя всех и вся. Очухался от оцепенения, только вечером в компании Слави. — Я хочу помочь. Я же вижу, что тебе очень плохо… Она гладила по руке. Девочка, Паладин без страха и упрека, готовый пожертвовать последним ради ближнего своего. Но эта боль — только моя. Мое наказание за тех любимых людей, что предал… И не надо лезть в мою душу, дура эмпативная. Славя не могла помочь. И никогда бы не смогла. Но её попытка помочь взбесила меня до кровавых чёртиков. Такое случалось часто. Если меня сильно разозлить, я «взрываюсь». Красная вспышка перед глазами, и вот я уже кого-то бью, не осознавая своих действий. Но, в этот раз я был в сознании и понимал, что делаю. Я хотел, чтобы больно было не только мне, чтобы отчаяние душило не одного меня… Я хотел нести боль и разрушения, мстя за свое заточение. Одним ударом я повалил Славю на пол, сел на грудь… Бил. Куда попадет кулак. Бил по лицу. Не хотел, чтоб она улыбалась. Кричал и проклинал эту глупую девочку. И продолжал бить. Жестоко, без пощады. А остановился, лишь когда стал получать удовольствие от избиения. Это возбуждало… И тогда я понял, что делаю, и ужаснулся от себя. Подо мною лежит девочка и трясущимися руками закрывает лицо. Ногти на её пальцах сломаны. Кожа на моих руках саднит — она царапала меня. Царапала… На лице нет живого места, разбит нос, губы, выбиты зубы… Она шепчет. Тихим-тихим голосом: «Мне так тебя жаль…» Моя совесть, мерзкий прокурор, никогда не предотвратит преступление. Она будет потом грызть, терзать душу, колоть чувством вины сердце. И не убежать от нее и не спрятаться… Лагерная медсестра помогла Славе. Вместе они уехали в мифический райцентр. А я остался. С чувством вины и медицинским спиртом. Надо ли говорить, что пить я не умею, да и чистый медицинский спирт из горла не хлещут. В итоге неудачно упал и… Бедная вожатая. Надеюсь того кошмара она никогда не вспомнит. После этого я сторонюсь Слави. Ее присутствие тяготит меня, а совесть начинает нещадно грызть. Но она сама идёт к своему палачу, желая помочь… Я смирился, что лагерь нельзя покинуть. Ведь даже смерть бессильна перед ним. Но я устал. От лагеря, от пионерок, от себя. Меня гложет отчаяние, мучает совесть. Я схожу с ума… И мне страшно. Ведь я буду убивать. Яростно, без пощады… Одной только силой воли я оттягиваю этот час. Но надолго ли? Из тьмы, тарахтя, выехал старенький «ЛиАЗ» с номером маршрута четыреста десять. — Вот и карета подъехала… Автобус остановился и скрипя старыми поршнями открыл двери. Я встал, отряхнулся от снега и вошёл внутрь слабо освященного салона. Уселся у окна. Двери закрылись. Автобус тронулся. — Следующая остановка «Совенок»… Автобус несёт меня сквозь тьму к тёплому летнему солнцу. В место, что дорого сердцу, но ненавистно разуму. В рай и ад. Я заслужил туда попасть. За свое предательство. Я не помню как и кого предал, но знаю это. Моё наказание, а может и спасение. Только, я не понял, где этот спасательный круг… Лицо отражается в стекле, показывая меня настоящего. Таким я был, пока не попал сюда. И это отражение единственная возможность не забыть кто ты есть. — Я Михаил. Попал в «Совенок» из Санкт-Петербурга, в декабре две тысячи двенадцатого года. Подробностей не помню. Попал в «Совенок» из-за… Не помню, кого. Шепчу отражению, напоминая себе кто я. Очень важно не забыть себя. Но вот дует ветер… Значит, началось. Ветер обдувает со всех сторон, меняя черты моего лица. Оно становится моложе, круглее, бодрее. Но ветер дует и в голове. Он сдувает воспоминания оставляя лишь покой и умиротворение… Я открыл глаза. Чертова духота опять душит меня. Обшивка кресел нагрелась, в воздухе пахнет кожзаменителем. Запах неприятный, терпкий. Тяжело дыша, матерясь сквозь зубы, я снимаю с себя пальто. Встаю с кресла и, разминая затёкшие конечности, иду на выход. — Добро пожаловать, снова… Голос полон грусти и тоски. Из всегда полупустой пачки «Беломора», я достаю папиросу. Прикуриваю. Ненавижу «Беломор», но других марок нет, а без сигарет никак. Сажусь на бордюр и, смотря вдаль, выкуриваю сигарету прежде, чем из-за ворот покажется Славя… Сердце колет тысячей иголок. Глаза опущены в землю. — Привет, ты наверное новенький?