Star-Crossed

Нет, мир вокруг него не рушится, когда отец обращается в прах. Небо не чернеет, моря и океаны не выходят из берегов, чтобы уничтожить все живое на своем пути, города не горят, оставляя после себя лишь жалкое пепелище, земля не разверзается под ногами, и кони под четырьмя всадниками апокалипсиса продолжают нетерпеливо бить копытами, но все же не двигаются со своих мест, не срываются в один момент, стремясь покарать человечество за все его грехи. Это кажется чертовски неправильным. Неправильным до такой степени, что Ангст впервые в жизни перестает верить своим глазам. Как может весь мир продолжать спокойно жить, если Найтмера в нем уже нет? Это невозможно, считает Ангст, для которого отец всегда был чем-то неотъемлемым, чем-то, без чего нельзя существовать, и тогда мир действительно рушится, но только уже внутри него самого. Опустошённый, он стоит перед огромным дряхлым пнем, бездумно царапая фалангой большого пальца правой руки крышку урны с прахом отца внутри. Урна — какое отвратительное название для предмета с подобным назначением. Как если бы ты выбрасывал родного человека, подобно мусору. Прошло немало времени с того самого дня, и природа медленно, но верно начала захватывать опустевший Дримтейл в свои зеленые объятья. Молодые деревца важно покачивались под редкими порывами ветра, чувствуя себя гигантами на пустоши. Разросшиеся повсюду кустарники не уступали им, то и дело нарушая мертвую тишину веселым шелестом листьев, а мелкие и пока еще неприметные цветочки успели покрыть всю поверхность земли, не встречая на своем пути никаких преград. Однако ни одно из растений так и не осмелилось приблизиться к древнему пню. Рядом с ним сохранилась та самая сухая земля, пропитавшаяся кровью жителей, и даже воздух в этом месте, казалось, до сих пор был наполнен болью и отчаяньем. Ангст погружается в эту боль, это безмолвие, сохранявшееся годами, становится частью этого, и душа его сжимается, скорбя о произошедшем в этом месте. Найтмер никогда не рассказывал сыну о том, что было до его рождения, за него это сделали другие. Ангст не может самостоятельно перемещаться по альтернативным вселенным, зато для одного его знакомого это уже давно превратилось в рутину. Узнав о смерти повелителя кошмаров, Эррор любезно предложил Ангсту развеять прах в том месте, где его отец родился и провел большую часть своей жизни. Какого же было его удивление, когда Ангст признался, что абсолютно ничего не знает о прошлом монстра, которого видел чаще, чем собственное отражение в зеркале. «Это наша история. И я не хочу ее повторения». Слова отца будто бы выжжены в его сознании, и Ангст наконец понимает их смысл. Пальцы сжимают урну до жалобного скрипа. С осознанием того, что ни Дрим, ни Найтмер за всю свою жизнь и словом не обмолвились о том, что произошло в тот ужасный день, предпочитая каждый тащить этот груз в одиночку, приходит и непонятная горечь вперемешку со скребущейся в груди досадой. Как они могли скрывать эту историю от него? Считали других недостойными обладать таким знанием? Пытались оградить? Вот только все их старания в итоге вышли боком. Ангст предпочёл бы услышать эту историю от своих родных, а не от Эррора, сухо посвятившего его в основные события. Выходит, он никогда не знал Найтмера по-настоящему, хоть и прожил с ним больше двадцати лет под одной крышей. Никто не знал, кроме его брата, но даже тот был не в состоянии помочь. А мог ли помочь себе сам Найтмер? Пытался ли? И если да, когда забросил попытки вернуть хоть частичку настоящего себя? Если бы Ангст только знал об этом, если бы только знал, через что пришлось пройти его отцу… Он бы сделал все, чтобы помочь. Но теперь уже поздно думать об этом. Поначалу Ангст просто рассеянно разглядывает старый рассохшийся пень, но, чем больше он думает о том, что произошло здесь, тем менее сфокисированным становится его взгляд. В какой-то момент он, сам того до конца не осознавая, теряет связь с реальностью, а сознание переносится в прошлое, и вот уже на месте пня возвышается Древо Чувств. Душа Ангста трепещет, пока взгляд его скользит по мощному стволу, по бесчисленному количеству тонких ветвей, едва ли не ломающихся надвое под весом спелых плодов, и замирает, когда маленькая белая ладошка обхватывает золотое яблоко. В горле пересыхает, Ангст хочет закричать, но из его рта не вырывается ни единого звука, и маленький скелет со сверкающей диадемой на черепе делает первый укус, свой первый шаг на пути падения в бездну, из которой уже больше не сможет выбраться. Ангсту кажется, что он видит бегущих жителей, видит ненависть в их глазах и слышит их крики вместо своих собственных. Видит молодого Дрима, безуспешно пытающегося остановить это безумие. И возвращается в реальность только когда огромное черное щупальце проходит сквозь него, рассеивая видение и оставляя после себя едва заметную дымку, словно силуэт призрака. Его трясет, фаланги впиваются в урну, будто хотят слиться с ней в единое целое, зрачок в разом потемневшей глазнице дрожит в нистагме. Неприятный холодный ветер забирается под одежду, пуская по темным костям мурашки, треплет плащ за спиной. Небо темнеет, как перед надвигающейся бурей, и все вокруг замирает, не смея шелохнуться. Ни один лист не хрустнет под подошвой тяжелых ботинок, ни один цветок не потеряет свой лепесток. Мрак постепенно наполняет Дримтейл, захватывает его в свои ледяные объятья, заставляя все живое содрогнуться перед мощью Кошмара, но Ангст словно не замечает этого. Перед глазами только отчаянное лицо юного белого скелета, и слезы в уголках его глазниц, отливающие лиловым в лучах солнца. У скелетоподобных монстров нет и не может быть внутренностей, но сейчас Ангст готов поклясться, что чувствует, как внутри него все завязалось в тугой крепкий узел. Он не сразу понимает, что магия внутри костей буквально стынет от страха. Не сразу понимает и то, что странная пелена перед глазами образовалась из-за черного дыма, обильно клубящегося в центре пня и под его ногами. А когда понимает, уже ничего не может сделать. Тело парализовало, и в голове бьётся, отдаваясь в височные кости, одна-единственная мысль: он здесь не один. Более того, он далеко не хозяин этого места. Настоящий хозяин прямо сейчас обвивается вокруг него черной дымкой, ласково шепчет на ухо, до боли сжимает плечи. Настоящий Кошмар. Тот, кто уничтожил его отца. Тот, кто питается ненавистью. Тот, кому понадобился новый сосуд, новая кукла для манипуляций. Ангст слишком поздно понимает, что история циклична, и у них с Найтмером одна судьба на двоих. Его душа борется, отказываясь повиноваться своим худшим желаниям, Ангст повторяет себе, что не такой, что не совершит такую же ошибку, как его отец много сотен лет назад, но его тело уже во власти Кошмара. Дым струится, набиваясь в грудную клетку и под одежду. Ангст почти что видит, как существо из чистой ненависти тянет свои омерзительные скрюченные пальцы к его рвущейся наружу душе, и ничего не может с этим поделать. Чернота проникает сквозь глазницы, носовую впадину, он чувствует горький привкус во рту, когда тот наполняется этой едкой дрянью. Еще немного и он упадет. Пошатнется, отпустит тонкий канат, связывающий его с реальностью, и рухнет в темную бездну, на дне которой копошатся его самые страшные грехи. А потом он захлебнется. Точно так же, как его отец. Но он-то, в отличие от Найтмера, заслужил это. После всего, что он сделал… Ангст ведь и правда заслужил. Да и что такого ужасного в смерти? Терять ему все равно больше нечего. Не после того, как он предал лучшего друга и всю его семью, а потом убил отца собственными руками на их глазах. Теперь он просто заснет и не проснется. Нужно только перестать бороться, и вся боль уйдет. Нужно только… — Да блять! Ангста резко возвращает в реальность. Настолько резко, что он едва успевает подхватить выскользнувшую у него из рук урну, за которую до этого цеплялся, как утопающий за спасательный круг. Чувство, будто его только что насильно окунули в тазик с ледяной водой, а когда воздуха осталось катастрофически мало, вытащили наружу, позволяя наконец вдохнуть. Паршиво, проще говоря. Он дрожит, прижимая к груди урну, и пытаясь сглотнуть застрявший в горле ком. Но Кошмар отступил. Дернулся, как кошка, на которую брызнули водой, с секунду повисел над пнем и растворился. Это не было видением, не было галлюцинацией, порождением воспаленного от горя мозга. Ангст не просто четко видел воплощение всей ненависти мира, он чувствовал смертоносное дыхание Кошмара, опалившее его кости, чувствовал на себе пожирающий взгляд бирюзовых жарких фонарей вместо глаз, чувствовал, как неотвратимо медленно тварь разверзает свой поганый рот, являя миру ужасающий звериный оскал. А потом все резко закончилось. Не в этот раз, Ангст. А ведь он был так близок к тому, чтобы добровольно шагнуть в пропасть… Про себя Ангст решает, что больше ни за что в жизни не сунется в Дримтейл. Душа его судорожно пульсирует, словно пытается вырваться из клетки ребер. За спиной Ангста слышится копошение монстра, появление которого спугнуло Кошмара, однако он так и не оборачивается на хруст веток и тихие ругательства. Лишь настороженно прислушивается к приближающимся шагам. Не из-за какой-то там глупой гордости или детской обиды, вовсе нет. Он просто точно знает, кто это, и точно не знает, что ему сказать. Киллер подходит и замирает рядом. Нервно теребит замок куртки, бросая быстрые взгляды на притихшего сына. Ангст тоже мельком оглядывает его. Все те же глубокие провалы глазниц, тот же свитер, куртка, вся в листьях и мелких щепках после неудачной встречи с кустами, мятые шорты и эти совершенно не подходящие под статус убийцы кеды с распластавшимися по земле шнурками. Киллер совсем не изменился с их последней встречи, хоть она и была звезды знают сколько лет назад. Ангст видит, как мнется белый скелет, не зная, с чего начать, и понимает, что говорить придется ему. — Не думал, что ты придешь, — отстраненно начинает он, по-прежнему смотря прямо перед собой. Голос все еще немного дрожит, выдавая состояние владельца. Киллер криво усмехается. — Так вот какого ты обо мне мнения, — он издает тихий смешок, и Ангст не выдерживает: поворачивает напряженно-удивленное лицо в сторону сложившего руки на груди скелета, не совсем уверенный в том, как на такое реагировать. — Прости?.. — хмурясь, выдает он, на что Киллер снова изламывает рот в странной ухмылке. — Не, это я должен извиниться, — он наконец-то поднимает взгляд на сына. Улыбка его будто натянута на лицо. — Мне не стоило вот так исчезать. — Не стоило, — соглашается Ангст. — Но я понимаю. — Прости, — хрипит Киллер, вновь отводя глаза. Теперь уже Ангст не может сдержать горькой усмешки. — Боги простят, — желчно цедит он. Киллер от этих слов дергается, будто Ангст его ударил. — А ты?.. — тихо уточняет он через какое-то время. Ангст шумно выдыхает, прикрывая глаза. Он слишком сильно погружен в свою собственную скорбь сейчас, чтобы помогать пережить эту же скорбь кому-то другому. Он просто не выдержит, если сейчас взвалит на себя ответственность еще и за Киллера. «Это же твой отец, » — напоминает Ангст сам себе, прежде чем ответить. — «Единственный, кто у тебя остался». — Простил уже, — произносит он, ловя облегченный выдох Киллера. — Но вот забыть вряд ли смогу. — Он бы сделал так же. Ангст не отвечает. Все эти пустые слова кажутся такими ненужными сейчас. Какой смысл говорить о Найтмере теперь, когда все кончено? Кому станет от этих слов легче? Впрочем, в такие моменты любые разговоры излишни. В такие моменты начинают говорить жесты, действия, взгляды. В такие моменты говорит душа. Они не стоят в тишине, они просто молчат, и все вокруг них тоже молчит, когда Ангст осторожно снимает крышку урны и переворачивает сосуд. Ветер услужливо подхватывает частицы праха, разнося их по округе. Опустевшая урна опускается на землю, покрытую редкой жухлой травой. У монстров есть традиция: рассеивать прах над любимой вещью погибшего. Ангст не думает, что у Найтмера вообще была любимая вещь. Но, может быть, когда-то давно он любил это место, бывшее для него домом? По крайней мере, Ангст надеется на это. — Найт был тем еще ублюдком, — вдруг тихо произносит Киллер, натягивая на голову капюшон. — Он горел в одиночестве. — И он знал это лучше, чем кто-либо еще, — Ангст делает дрожащий вдох, пытаясь успокоить ноющую боль в ребрах. — Я лишь жалею, что не смог помочь ему прекратить. — А кто мог помочь? Киллер будто читает мысли Ангста, в голове которого снова и снова всплывает этот вопрос. И всякий раз он остается без ответа. Но Ангсту все равно почему-то кажется, что в этом есть и его вина. — Я так старался, — выдавливает сквозь плотно сжатые зубы он, вновь чувствуя накатывающие волнами обиду и злость. Как бы он не пытался сдерживаться, одинокая слезинка все-таки вытекает из края его глазницы, прочерчивая на скуле мокрую дорожку. — Я так чертовски сильно старался для него! Это он во всем виноват. Он был причиной, по которой так долго сдерживаемая ненависть Найтмера мощным потоком хлынула на дорогих ему монстров. Настолько мощным, что сбивало с ног. А сам Найтмер… Он ведь тоже старался. Он был уверен, что помогает Ангсту стать лучше, что все делает правильно. Просто в его понимании правильность сводилась к отсутствию чувств. Он никогда не желал сыну зла по-настоящему. В конце концов, он просто хотел иметь сильного монстра, способного заменить его, когда в этом будет необходимость. Если бы Ангст послушался, если бы не стал испытывать судьбу интереса ради, только потому, что ему захотелось хоть раз пойти против правил, Найтмер был бы жив. Все были бы живы, и все были бы счастливы. — Я не заслуживаю ничего из того, что имею. Я единственный, кто виноват в случившемся. Я убил собственного отца. — Замолчи. Ангст поворачивает голову к Киллеру и пару раз моргает, чтобы убедиться, что ему не показалось, и сжатые в кулаки руки белого скелета действительно подрагивают. — Замолчи, идиот, — шипит тот с плохо скрываемой яростью. — Построить из себя мученика захотелось? Да кем ты себя возомнил? Богом? Или, быть может, провидцем, который знает все наперед и не подчиняется воле случая? Ведь это ты виноват в том, что твой отец был гордым высокомерным мудаком, не позволяющим никому помочь. И, разумеется, это твоя вина, что я решил уйти в самый неподходящий момент. А в том, что сын монстра, которого Найтмер ненавидит больше всего, втрескался в тебя по уши, тоже, надо полагать, ты виноват? И уж конечно ты виноват в том, что был создан с целью стать бесчувственной машиной для убийств! Да! Это все твоя вина! Давай, наслаждайся своим могуществом, ведь кому, как не тебе, выпала такая честь — быть ебучим идолом-мазохистом! Ангст застывает на месте, боясь пошевелиться или слишком громко вдохнуть. Он открывает было рот и тут же закрывает, щелкая челюстью, потому что в самом деле не может найти, что ответить. Киллер выглядит по-настоящему разозленным сейчас. А еще он никогда не кричал на Ангста раньше, и от этого только хуже. — Боже мой, Ангст, да что-ты-блять-вообще-несешь?! — Киллер уже не шипит, он воет раненым зверем. Ангсту почему-то кажется, что он сейчас его ударит, но папа никогда в жизни не поднимет на него руку. Вместо этого он со всей силы пинает старый пень, выбивая из него пыль, щепки и прочий мелкий мусор. Носки его кед покрываются тонким слоем грязи. — Твою мать, Ангст! Почему ты просто не можешь перестать винить себя во всех грехах, ты, бедный недолюбленный ребенок! — Пап, — зовет Ангст его осипшим голосом. Киллер оборачивается, уставившись на сына полным злобы взглядом. Тоненькие черные струйки, похожие на слезы, стекают с уголков его глазниц, Киллер остервенело трет кулаками лицо, пытаясь стереть их, но только сильнее размазывает вязкую субстанцию, и теперь у него под глазницами залегают темные круги. Ангст медлит с секунду, набираясь смелости, чтобы произнести следующие слова. Почему-то именно они кажутся Ангсту единственно верными и невероятно правильными сейчас. — Он сказал, что ему тебя не хватало. Киллер замирает, как громом пораженный. Глазницы его сужаются, лицо мрачнеет. — Твою мать, Ангст, — эхом повторяет он. — Твою же мать… Солнце близится к горизонту, когда они наконец находят в себе силы продолжать путь. Ангст видит, как против воли ёжится Киллер с каждым новым порывом ветра, пробирающим, во всех смыслах, до костей. Он и сам ощущает резкое желание поскорее покинуть мертвую вселенную. Воспоминание о Кошмаре еще свежо, и у Ангста есть все основания предполагать, что ночью эта тварь становится только сильнее, и ему совсем не хочется стать живым подтверждением своей теории. — Ты уже был дома? — спрашивает Киллер, кутаясь в куртку. Лицо его почти исчезает в пушистом мехе капюшона. — Только чтобы собрать вещи. — Отлично, значит, можно отправляться прямо сейчас. Идем, познакомлю тебя с Колором. Он классный парень, вы поладите. Киллер разворачивается и делает несколько уверенных шагов, прежде чем остановится и вопросительно посмотреть на замершего Ангста. Он не сдвинулся с места. — Ты идешь? — Оте… Пап, — Ангст неловко заламывает пальцы и опускает взгляд. Скулы трогает едва заметный румянец. — Можно мне… Могу я попрощаться кое с кем? Пожалуйста. Киллер не отвечает.

***

Старкросс резко распахивает глаза, судорожно глотая ртом воздух, и рывком садится на кровати. От резких движений диадема с его головы съезжает и звонко ударяется об пол, но он не обращает на это никакого внимания. Код режет ребра. Старкросс стискивает челюсти, пальцами сгребая ткань майки на груди, будто это поможет облегчить боль. Только не кричать, только не стонать от раздирающей боли в ребре, иначе… Иначе что? Иначе опять придет Дрим со своими чудо-лечилками, которые в последнее время только погружают его в сон, нисколько не помогая облегчить боль? Как же ему это надоело. Несколько минут он сидит неподвижно, восстанавливая дыхание, пока боль постепенно не сводится к легкому покалыванию в левой части груди. Тогда он открывает глаза, позволяя себе привыкнуть к темноте. Ещё не очень поздно, но шторы в его комнате плотно задёрнуты вот уже несколько дней подряд. С того самого дня. В полумраке комнаты кости кажутся слишком темными, почти серыми. Стар отчего-то задерживает на них взгляд, и в памяти всплывает образ двоюродного брата. Только тот смотрит на кости своих рук вовсе не таким хмурым взглядом, он смотрит на них с откровенным ужасом, потому что они испачканы прахом. А потом он накрывает ими лицо, сгибается пополам над кучкой праха побольше и… Старкросс зажмуривается, а после моргает несколько раз, чтобы рыдающий Ангст исчез. — Прочь из моей головы, — цедит он сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как код опять начинает свой путь к его душе. Тогда он повторяет свои нехитрые дыхательные упражнения до тех пор, пока тупая боль не становится достаточно незначительной для игнорирования. Все неожиданно стало так сложно. Казалось, еще вчера они с Ангстом гуляли и смеялись вместе. Еще вчера он с трепетом хранил глубоко в душе надежду, что Ангст чувствует тоже самое по отношению к нему — нечто чуть большее, чем дружеская и даже братская любовь. Эту надежду он запрятал так глубоко, чтобы никто, даже код не смог до нее дотянуться своими длинными когтистыми лапами. Никто, кроме самого Ангста, разумеется. Наверное, именно поэтому Ангст растоптал её в ту ночь. Тот, кто следует по пути Кошмара, никогда не меняется, верно? Старкросс не знает ответа. Он вообще, кажется, больше ничего не знает и ни в чём не уверен. Он не знает, что произошло в ту ночь. Он не знает, что происходит с ним сейчас, и почему код продолжает дробить его ребра. И, ради всех звезд на небе, он не знает, не имеет ни малейшего понятия, кто такой Ангст. Враг? По-прежнему лучший друг? Предатель? Предмет воздыхания? Чушь какая. Они с Ангстом провели так много времени вместе, и Старкроссу казалось, что нет на свете монстра, который знал бы этого скелета также хорошо, как он. Он действительно думал, что знает каждую особенность характера Ангста, каждый миллиметр его души, что может предсказать любое его действие. Он самонадеянно полагал, что уже вытащил друга из этого ночного кошмара, научил улыбаться и любить жизнь. Но вся его уверенность в своих знаниях с треском лопнула, как мыльный пузырь, надутый до предела, когда сразу после смерти Найтмера Дрим попытался заговорить с Ангстом, и тот в ответ окинул их двоих таким страшным взглядом, что Стару показалось: Ангст сейчас закончит начатое отцом. Нет, этого монстра он совсем не знал. Более того, он внушал животный страх и непреодолимое желание немедленно спрятаться если не в бомбоубежище, то хотя бы под одеяло. Тогда Стар впервые вспомнил, кто перед ним: дитя Кошмара и убийцы, вырезавшего собственный мир. А ведь и Дрим, и Кросс, и даже Люкс знали об этом с самого начала. Знали и потому предупреждали Старкросса: он играет с огнем. И чем сильнее они с Ангстом привязывались друг к другу, тем чаще качал головой Дрим, и тем более долгим тяжелым взглядом смотрел Кросс. Предупреждён значит вооружен, да, Стар? Они осуждали, не вмешиваясь, потому что ты сам должен был решить эту проблему. А ты облажался, облажался по полной программе, и в итоге тебя, беспомощного глупого ребёнка, опять спасали взрослые. Старкросс сжимает руки в кулаки так сильно, что на внутренней стороне ладоней остаются темные следы от кончиков фаланг. Он уже давно не ребёнок, а все вокруг только и делают, что сдувают с него пылинки и пытаются уберечь от окружающего мира. Очень умно со стороны Дрима держать сына под стеклянным колпаком, слепо надеясь, что он никогда не покинет этого самого колпака пределы. Стар все понимает, его убивает код, убивает медленно и до жути настойчиво, но он, черт возьми, способен с этим справиться! И если уж он не может жить полноценной жизнью, он лучше один раз позволит себе вдохнуть полной грудью, чем проживет еще пару десятков лет, постепенно угасая. И даже после всего, что сделал Ангст… После того, как он предал его и поставил под угрозу жизнь всей его семьи… Старкросс все равно выбирает его, Ангста, сидящего вместе с ним на крыльце дома, укрытого его курткой и позволяющего утыкаться переносицей в рукав своего свитера. Старкросс все равно выбирает Ангста, общающегося с ним на равных, не пытающегося спрятать настоящее серое лицо реальности за тонкими стеклами розовых очков, а лишь сглаживающего особо острые её черты. Стар хочет снова взять за руку того самого милого застенчивого Ангста, когда они вместе будут гулять по саду, и попросить черного скелета рассказать всё, что тот так долго держал в себе. Никто из них все равно не сможет забыть произошедшее, так не лучше ли просто поговорить об этом? И хотя в груди Стара все еще скребётся обида на друга, он знает, что в итоге он всё равно вернётся к Ангсту. Всегда возвращается. Он осторожно наклоняется, чтобы поднять с пола диадему, сверкающую под тоненьким лучом света, сумевшим пробиться сквозь преграду из штор, и вернуть её на законное место. Код больше не трогает ребра, но Старкросс все равно делает несколько глубоких вдохов, прежде чем встать с кровати и включить тусклый ночник в виде звезды, стоящий на прикроватном столике. Мерцающий теплый свет разгоняет скопившуюся в комнате темноту по углам, пока Стар переодевается в свою обычную одежду и меняет лечебный бинт на шее. При одном воспоминании о толстом векторе, сжимающем его позвонки, Старкросса бросает в дрожь. Он открывает дверь и чуть не врезается в Дрима, стоящего с поднятой рукой и готовящегося постучать. Дрим немного нервно улыбается ему и опускает руку. На нем белоснежная рубашка Кросса, смятая и в некоторых местах выбившаяся из старых протёртых джинс, и полупрозрачная желтая накидка с пятном от кофе на отвороте. Шею его обхватывает узкая полоска бинта. Старкросс застывает на месте, как баран, на пути которого внезапно выросли ворота, тупо уставившись на пятно от кофе. — Стар… — Дрим выглядит слегка растерянным, но быстро берет себя в руки. Зрачки в его глазницах, раньше сиявшие золотым, поблекли от слез и превратились в два тлеющих огонька — еще немного, и от них останется лишь пепел. — Я как раз собирался тебя разбудить. Ты в порядке? Ребро сильно болит? — Нет, — Старкросс будто слышит свой собственный голос со стороны, удивляясь тому, насколько он тихий и хриплый. — Нет, все нормально. Лицо Дрима озаряется улыбкой, — теперь уже не такой нервной — и даже огоньки в глазницах на мгновенье вновь разгораются золотым. Но лишь на мгновенье. — Тогда спускайся вниз, — говорит он и после недолгой паузы добавляет, — тебя ждет Ангст. — Что? Старкросс распахивает глазницы, второй раз за диалог совершенно по-идиотски уставившись на папу. Он не готов сейчас смотреть кузену в глаза, разговаривать с ним. Может быть, он будет готов через неделю, может, через месяц, но не сейчас, звезды, он ведь даже не знает, что ему сказать. — Они с Киллером зашли попрощаться, — Дрим внимательно скользит блеклыми зрачками по лицу сына, следя за его реакцией, и Старкросс едва сдерживается, чтобы не отвернуться. — У Колора нашлась свободная комната для Ангста. Боюсь, теперь вы не сможете видеться так часто. Старкросс не отвечает, отчасти потому, что в горле резко пересохло, отчасти потому, что не знает, как на такое вообще можно ответить. Он удивлен и немного зол на Ангста, который посмел заявиться к ним домой через несколько дней после того, как Найтмер попытался уничтожить их семью, но внутри него уже встрепенулось то самое радостное предвкушение, сопровождающее каждую их встречу. — Спускайся, — мягко говорит Дрим, словно бы прочитав его мысли. — И постарайся сильно не сердиться на брата. Ему сейчас не легче, чем тебе. Ты знаешь, как это бывает. Старкросс медленно спускается по лестнице на первый этаж, все еще не уверенный, как идентифицировать чувство, бушующее внутри него. Через распахнутую настежь переднюю дверь он видит развевающиеся полы ночной сорочки Люкс, пылко обнимающей Ангста за шею. Лица самого Ангста он не видит. С полминуты он наблюдает за спиной сестры, судорожно соображая, что ему сказать, но в итоге просто выходит на крыльцо, стараясь не привлекать к себе внимания. Поначалу его действительно не замечают ни Ангст, ни Кросс, препарирующий взглядом отвернувшегося Киллера, который явно чувствует себя не в своей тарелке. Люкс продолжает сбивчиво лепетать соболезнования и благодарности, уткнувшись куда-то в плечо темного скелета. Ангст что-то тихо отвечает ей, Старкросс не может разобрать, что именно, но Люкс тут же вспыхивает и отстраняется. — Ангст, что ты такое говоришь? Ты спас моего брата и отца, мы все тебе благодарны! — говорит она, а после звонко целует растерянного Ангста в щёку. Старкросс хмыкает и наваливается плечом на одну из колонн, поддерживающих выступающий участок крыши. — Могу я тоже получить свой поцелуй? — резко спрашивает он, заставляя вздрогнуть всех присутствующих от неожиданности. Люкс наконец отпускает Ангста и оборачивается к нему. На ее лице написано осуждение. — Я поцелую тебя в лоб перед сном, если тебе так хочется, дитя малое, — говорит она, но Старкросс отрицательно качает головой и ухмыляется, бросив на Ангста красноречивый взгляд. — Я говорил не о тебе. Ангст сначала краснеет, потом бледнеет, опуская глаза и заламывая пальцы. Кросс и Люкс синхронно хмурятся как по команде. Зато Киллер, встрепенувшись, хлопает сына по спине. — Пожалуй, я подожду тебя снаружи, Ангст, — он подмигивает Ангсту, щёки которого снова пылают, и машет рукой Кроссу, после чего разворачивается и уходит прочь, бросив напоследок. — Пока, мечник, надеюсь, больше мы не увидимся. Люкс закатывает глаза и хватает Кросса за локоть, утягивая его вглубь дома. — Пойдем, пап, — говорит она, кивая Ангсту на прощанье. — Дриму наверняка нужна помощь на кухне. Кросс позволяет Люкс увести себя, и Стар остаётся с Ангстом наедине, сразу же разделяя неловкое молчание на двоих. Гораздо проще было общаться с помощью шуток, раздражая других. Но теперь, когда они одни, глупые шутки уступают место более серьёзным разговорам. На горизонте садится солнце, в последний раз за день опаляя своими лучами и без того ярко-красную крышу дома. Легкий ветер играет в листве деревьев, растущих в саду. Где-то вдалеке кричит сойка. Ангст поднимает на стоящего напротив скелета виноватый взгляд. — Привет, — тихо произносит он, будто боится нарушить идиллию этого теплого летнего вечера, созданную природой. — Я хотел извиниться. — Все нормально, — Старкросс лжет, но это ложь во благо. В том, что Ангст повел себя не в соответствии с ожиданиями Старкросса, виноват только он сам и никто другой. — У тебя не было выбора. Я знаю, как это бывает. Ангст удивленно вздёргивает надбровные дуги, но ничего не отвечает. Тогда Старкросс решает, что пришла его очередь говорить. — Ангст, послушай, — он отлепляется от колонны и приближается к Ангсту, не отрывая от него взгляда при этом. — Я не встречал никого, кто был бы так истинно несчастен, и не старался бы так искренне уверить себя в обратном. Я думал, что возможность называться твоим другом даёт мне право знать чуть больше того, что знают другие. Но ты никогда не был со мной до конца откровенен, не так ли? Почему ты не сказал мне, насколько плохо это было? Неужели не существует ничего, что я мог бы сделать, чтобы помочь тебе? Ангст чувствует, как капля холодного пота скользит по его виску. Он должен был быть готов к подобному разговору, когда пришёл сюда, в этот дом, на это крыльцо, к этому монстру, и надежда на то, что Старкросс предпочтёт больше никогда не поднимать эту тему, всегда была лишь надеждой. Но хуже всего то, что Ангст знает ответ. Он молчал по той же причине, по которой молчали Дрим и Найтмер всякий раз, когда кто-нибудь — не важно, посторонний монстр или родной сын — спрашивал об их прошлом. — Я думал, так будет лучше, — прямо говорит он. Старкросс останавливается, не дойдя каких-нибудь пары метров до него. Их взгляды встречаются, и Ангст дает себе слово, что выдержит это. Как бы сильно ему не хотелось снова уставиться в пол. — Прости. — Лучше? — глухо переспрашивает Старкросс. В этот раз взлетают уже его надбровные дуги. — Лучше для кого, Ангст? Если ты думаешь, что для меня, то у меня для тебя плохие новости: ни черта мне не было лучше! Хватит уже фильтровать все, через что я должен пройти, потому что — сюрприз! — мне давно не двенадцать, и я в состоянии разобраться с этим самостоятельно. Я не хочу, чтобы за мной постоянно следили, опасаясь, как бы я не увидел больше положенного. Я не хочу, чтобы за меня жили мои родители, сестра, ты, да кто угодно! Я хочу не спать ночами, встречая рассвет на крыше собственного дома; хочу увидеть все альтернативные вселенные своими глазами; хочу сбежать отсюда, из этого места и от этой бесконечной опеки; я хочу быть свободным и, черт возьми, любить тебя, Ангст, даже если это будет стоить мне жизни. Послушай, ты должен понять меня, потому что кроме тебя, никто не сможет этого сделать. Мы отдали так много друг для друга, что принести в жертву свою гордыню теперь для нас сущий пустяк, не так ли? Душа Ангста замирает, прежде чем рухнуть вниз и бешено забиться. В какой-то момент ему начинает казаться, что он задыхается. Как будто из его несуществующих легких разом выкачали весь воздух, и единственный способ вдохнуть теперь — это прикоснуться к Старкроссу, не сводящему с него пытливого взгляда. Прикоснуться и утонуть, погрузиться в этот омут с головой, прислушиваясь к размеренному биению половинок двух искалеченных душ, сросшихся вместе в одну целую, и дышать, дышать, пока не наступит гипероксия, пока весь мир вокруг не погрузится в беспросветную тьму, а они все равно будут вместе. Кислорода хватит на двоих, обязательно должно хватить. — Я люблю тебя, Ангст, — Старкросс улыбается ему вымученной улыбкой, беря безвольно повисшие по бокам руки Ангста в свои. — Как бы мне не хотелось думать иначе, я люблю тебя. И не хочу, чтобы ты уходил. — Нет… — шепчет Ангст едва различимо, каждое слово даётся с огромным трудом. В голове бьется только одна мысль: его любят, любят, любят… Его, ужасного отвратительного монстра, причинившего столько боли этому маленькому солнышку, любят. Просто так, просто за то, что он существует. Не за успешное выполнение приказа, не просто потому, что родственные отношения предполагают платоническую любовь. Ангста любят, и он совершенно точно уверен, что не достоин этого. — Пожалуйста, Стар, не надо… Я так сильно боюсь этого. Боюсь любить тебя, боюсь быть счастливым. Прошу, не заставляй меня этого делать, иначе я начну бояться тебя. Звезды в глазах Старкросса гаснут, и Ангст ничего не может с этим поделать. Потому что, если его любовь принесет Старкроссу еще хоть каплю боли, он просто умрет. Эта звезда уже вынесла достаточно страданий, возникших благодаря ему. Ангст просто не готов к такой ответственности. — Я не умею по-другому, Стар. Не умею не бояться. Ангст отводит взгляд, уверенный, что сейчас Стар развернётся и уйдет, навсегда оставив его одного. Может быть, даже ударит его. Ангст бы точно ударил. Но вместо этого Старкросс смеется. Смеется, и крепче сжимает ладони Ангста своими. — Я тоже боюсь, — сообщает он, улыбаясь. — Кто сказал, что мы не можем бояться вместе? Старкросс обнимает его, привычно прижимаясь щекой к свитеру. Спустя какое-то время Ангст обнимает его в ответ — Старкросс чувствует чужие руки на своей спине, холодные даже сквозь одежду. А ещё он чувствует, как на его череп приземляется крошечная капля магии, которую Ангст тут же вытирает пальцем. — Извини, — говорит он, шмыгая носом, когда Старкросс поднимает голову вверх. Отливающие лиловым слезы прочерчивают дорожки на его лице. — Все хорошо, — Старкросс обхватывает лицо Ангста ладонями по бокам, жмурясь от переполняющей его легкости. Ему хочется смеяться и кричать, кричать о том, какой Ангст все-таки замечательный, какой он хороший и милый. Все действительно хорошо сейчас. — Кстати, кажется, кое-кто задолжал мне поцелуй? — Понятия не имею, кто бы это мог быть, — усмехается Ангст, утирая слезы и целуя самого лучшего монстра на свете. Монстра, который его любит. И которого любит он. Когда они наконец выпутываются из объятий друг друга, серебряная монетка луны уже висит в небе. Ангст вспоминает про Киллера, который наверняка его заждался, и Старкросс неохотно отпускает его, предварительно взяв обещание писать каждый день. Ангст в последний раз вдыхает успевший стать таким родным аромат персиков и переплетает их пальцы, прежде чем уйти. Сочетание темных и белоснежных костей кажется ему до ужаса эстетичным. У самых ворот его догоняет Старкросс и протягивает диадему, которая ещё минуту назад красовалась у него на черепе. — Возьми, — поясняет он в ответ на немой вопрос Ангста. — Просто чтобы ты знал, что ты тоже часть семьи. Не забывай нас, ладно? Киллер лишь усмехается, когда его сын появляется перед ним со сверкающей диадемой на голове, и Ангст, честно говоря, безмерно благодарен ему за отсутствие вопросов или, того хуже, идиотских пошлых шуточек. Вместо этого Киллер по-детски треплет его по голове (для этого ему приходится встать на цыпочки), и травит очередной плохой анекдот. Ангст улыбается, про себя отмечая, что Стар бы точно оценил его по достоинству. Старкросс еще долго стоит у закрытых ворот, глядя вслед двум удаляющимся фигурам. И хотя его до сих пор переполняет пронзительное счастье от одного только воспоминания о сегодняшнем вечере, что-то глубоко внутри него сжимается от беспокойства и постепенно нарастающего страха. Как если бы над двумя уходящими вдаль фигурами нависла широкая тень. Тень от третьей фигуры, неслышно ступающей по их следам. И почему-то Старкроссу кажется, что глаза у этой фигуры горят бирюзовым огнем.