Продолжать спать в тёплых объятиях.

С самого утра Бинх работал. И не как обычно… Постоянно бегал туда-сюда. Весь взъерошенный, бойкий, как воробей. А под вечер, казаки пришли, сказали, что у Любашки — местной красавицы, какой-то тип на крыше сидит, собирается в дымоход лезти. Полицмейстер вскочил с рабочего места и из участка влетел как пуля. Так и не видели его. За окном уж давно стемнело. Ночь в этот день была ясная. Звёзды мерцали на антрацитовом небе, а луна своим светом покрывала всю землю. Пустынные улицы села завораживали своей тишиной. Из окон домов падал желтоватый огонь и отражался от белого снега. Хоть и было ещё довольно рано, казалось будто уже наступил поздний, поздний вечер… Тесак, сидя за небольшим рабочим столиком в углу комнаты, заполнял бумаги. Он неряшливо оставлял капли чернил на дереве. Кисть с длинными пальцами исписывала листок за листком. Тут дверь участка со скрипом открылась, и в помещение вошёл Бинх. От неожиданности помощник подскочил места. — А-Александр Христофорыч? Мужчина шмыгал носом, шумно дышал и что-то невнятное бубнил себе под нос. Он походил из угла в угол нервно перебирая кнут в руках, после вернулся на первичное место и произнёс: — Тесак, собери бумаги и помоги донести их до моего дома, — слегка наклонив голову, он потёр виски и прикрыл глаза. Помощник судорожно собрал все документы в стопку, взял их и направился к выходу. До хаты шли молча, лишь недовольное пыхтение Александра доносилось до слуха молодого писаря. Под ногами хрустел снег, нос, щёки и кончики ушей покалывал морозец. Они открыли дверцу ровно сколоченного заборчика и прошлись по просторному двору. Там и баня, и амбарчик, и пара тройка грядок усыпанных лилейной ватой. А вот дом был небольшой, как раз под стать хозяину. Мебель была крепкая, из толстой древесины сделанная. В доме убрано всё, каждая вещь на месте своём стояла. Парнишка прошёл за начальником в спальню и поставил стопку с документами на большой рабочий стол. — Сан Христофорыч, у в-вас кровь! — воскликнул казачонок. И вправду, рукав правой руки был буквально весь пропитан алой жидкостью обсохшей по краям. — Представь себе я знаю! — огрызнулся полицмейстер, вешая зелёный сюртук в шкаф. — Дык обработать надо, а то зараза всякая попадёт. Тьфу, тьфу, тьфу, не приведи Господь! Мужчина тяжело вздохнул и присел на широкую кровать, которая занимала почти половину комнаты. — Верхняя полка. Там должно что-то быть. Тесак открыл шкаф и достал ящичек с инструментами. Пока Бинх раздевался, тот принёс в миске тёплой воды (видимо печку успел разжечь) и непонятную белую тряпку. Молодой человек неуклюже поставил стул рядом с ложем и сел на него так, чтобы рука начальника была прямо перед его лицом. Парнишка смочил кусочек ткани в жидкость и стал омывать плечо раненого, почти неощутимо, что-то шепча себе под нос. Иногда посматривал на уставшее и искажённое от боли лицо Александра, то на стан сильный, а как со взглядом суровых изумрудных глаз пересекался, мурашки по коже пробегались. — Как же в-вы так? — робко спросил писарь. — Да откуда же я знал, что у гада этого мушкет имеется? Теперь у каждого что-ли в этой проклятой Диканьке есть огнестрельное оружие? — с какой-то непонятной усмешкой возмутился Александр Христофорович. Тесак взял инструмент и тщательно его обработал спиртом. Он устроил руку коллеги перед собой. — Р-рана глубокая, потерпите пожалуйста… И в этот момент пинцет стал медленно проникать внутрь. Ледяной металл скользил по обжигающе горячей плоти. Бинх застонал, зажмурив глаза. Полицмейстер сжал в кулак простыню, да так, что побелели костяшки его пальцев. Ухватившись за пулю, предмет так же медленно стал выходить. — А-ай, больно… — хрипло рыкнул полицмейстер. — Шшш, ещё немного, п-потерпи Сашенька. «Вот дурак!», — думал парнишка, — «Что же я несу?!» На что Бинх даже внимания особого не обратил, разум был болью занят и другого не хотел понимать. — Агхр-р-р! — вскрикнул начальник отделения полиции. Из раны хлынула кровь, а рука с инструментом дёрнулась куда-то вверх. Александр часто дышал, протирая свободной рукой невольно ставшие мокрыми глаза. Хоть и был полицмейстер хладнокровен и бесчувственен с виду, но всё же боль он прекрасно ощущал, хоть и старался не показывать этого. Казачонок с облегчением выдохнул и посмотрел на жакан, с насечек которых капала алая жидкость. Робко улыбаясь, он глянул на страдающего коллегу. Степан взял из ящичка шёлковый моток и тоненькую иголочку. Вдев нить в ушко и завязав на конце аккуратный узелок, помощник принялся зашивать прореху в плече. Остриё протыкало толстую кожу, а после плавно выходило наружу делая новый маленький стежок. Когда мужчине было особенно больно, казачонок приговаривал: «У собачки боли, у кошки боли, а у Александра раба Божьего заживи». Тесак взял кусочек ткани, сложил его четыре раза, полил зелёнки и приложил её к повреждению. Полицмейстер зашипел подобно змее какой. А парнишка заботливо на это местечко подул, от чего Саша спокойно выдохнул и расслабил мышцы. Ну вот и всё, Стёпа обмотал руку бинтом, завязал узел и обрезал лишнее. — Мог бы и аккуратнее. Тоже мне, врач нашёлся… — проворчал Бинх, — А зашивать зачем? Да и зелёнки меньше мог лить, я её теперь в жизнь не отмою. Вот знаешь как в моё время всё лечили? — Знаю, — обиженно фыркнул помощник, опуская глаза в пол, — только они все потом хворали часто, а мне вашей болезни не надо, кто за Диканькой присматривать будет? — И всё же спасибо тебе, — Саша осторожно приобнял напротив сидящего, — а теперь ступай, утром зайдёшь ко мне за бумагами. Вся ночь у меня впереди, думаю управлюсь… — Никуда не пойду Сан Христофорыч! Вы лежите отдыхайте, а я за вас всё сделаю. — И так много помог, с самого утра работаешь. Давай не глупи и иди домой, устал небось, — более серьёзным тоном произнёс Бинх, — А за меня не беспокойся. — Не устал! Я на то и помощник, чтобы вам помогать. Да и к тому же у в-вас дырка в руке, как вы писать будите? — Ооох, как хочешь, — не в силах спорить, устало выдохнул мужчина, — хоть до утра возись с этими проклятым бумажонками, только не шуми. Александр в кровать лёг, а Тесак за работу принялся. Всё писал и писал. «Дурак ты, дурак!», — думал Степан, — «За что мысли такие мне в голову лезут?». И вправду, парниша о таком думал, что самому до ужаса стыдно становилось. За это всегда себя писарь бранил. Ненавидел за недуг этакий. Во снах являлся ему постоянно начальник да целовал нежно, нежно, а после тот просыпался и рыдал в подушку тихонько, от того, что всё это не взаправду было. И каждую ночь так. Никак не мог он выкинуть из головы его коллегу. И приходилось после таких снов на работе мучатся. Но никому никогда не рассказывал об этом, а то Диканька маленькая, новости разлетаются мгновенно, а узнают — в шею гнать будут или того хуже розгами высекут да сожгут заживо… «Какой чёрт прислал его в нашу деревушку?», — гадал казачонок, — «Куда такого, в бруд и глушину?». И в самом деле Бинх красивым вышел. Плечи широкие, торс сильный, лицом удался, а ростом невелик, даже сапоги на высокой подошве носил, чтобы выше казаться. А на язык был остр, даже слишком. Порой и обижал своей грубостью, но у него работа такая, а он характером под стать ей. Судя по всему именно из-за этого его в ссылку отправили. Но не всегда он таким резким был, лишь только когда в селе чёрт пойми что творилось и все на нервах были, а ему утихомиривать всех надобно. Так он спокоен всегда был, пытался даже улыбаться невзначай. Только вот глаза пустыми были, будто мёртвыми, жизнью замученные. Дивчины в наших местах его не особо жаловали. А Степан в него по уши влюбился и теперь страдает… — Не сутулься, — произнёс начальник и выпрямил руками спину парнишки. — Ай ай ай, б-больно! — вскрикнул от неожиданности и от неприятной боли в спине. От этого все его срамные мысли куда-то улетели. — Мне сутулый помощник не нужен, сядь как следует, — последовал строгий приказ. Тесак тогда выпрямился, как смог. С детства горбился, а сейчас никак исправиться не может. Чем-то Бинх ему покойную бабушку напомнил. Она также говорила когда мальчик уроки учил, а тот её не слушал. За работой он сидел час, второй, третий, да Бог знает сколько! Писарь уже сбился со счёта. Он устал, шея безумно заныла, глаза слипались, а бумаги меньше и не стало. Полицмейстер спал уже крепким сном, а тот всё за документами пыхтел. Ну не смог досидеть до утра, так и уснул на столе в чужой хате. От холода проснулся Бинх, решил печь заново растопить дабы дом прогреть. Смотрит, а помощник так домой и не ушёл. Мужчина накинул на себя халат да к парню подошёл. Его он на кровать каким-то образом перетащил, раздел до нижнего белья, на него свою спальную рубашку одел, а тот и не проснулся даже. Хлопца Саша под одеяло положил, по голове его мозольной грубой рукой провёл и вышел тихонько, прикрыв за собой дверь. Побрёл на кухню. Взял пару дровишек и бересту, в потухшие угольки подкинул, разжёг и закрыл металлическую дверцу. Александра потряхивало, а ноги так окоченели, что приходилось постоянно с одной на другую переминаться. Решил тот чайник поставить, чтоб согреться чутка. Стоял он как цапля и всё выжидал, когда вода закипит. Вскоре раздался свист и приглушённое бурление. Вскипел! Достав кружку, полицмейстер отлил немного кипятка в сосуд и заварил травку всякую. Мужчина бесшумно расхаживал по дому, успел он даже постирать окровавленные вещи и зашить дырки оставленные пулей. А время приближалось к пяти утра. На улице ещё темно было, зима как-никак. Все дела свои сделал, да обратно в постель отправился. Заходит, а писарь как лежал, так и лежит, даже не шевельнулся ничуть. Сопит парень сладко, да носик супит. От такого зрелища мужчина с холодным сердцем сразу потеплел, а уголки губ сами собой приподнялись вверх. Не часто приходилось вот так просто взять и улыбнуться. В большинстве своём всё это было лживым и наигранным. Мужчина вливался в роль, а приезжие всё думали, что человек он жизнелюбивый. Но те, кто жили здесь не первый год, понимали, какой Бинх на самом деле. Но не сейчас… Что ёкнуло в его сердце? Что заставило улыбнуться? Ныне времена такие страшные, что ни праздник, то очередное убийство. Погода не радует, да и обходят хорошие моменты Диканьку стороной. Взгляд мужчины упал на груду разбросанных по столу бумаг. Полицмейстер закатил глаза, не переставая улыбаться. Он сел на стул, пододвинулся поближе к столешнице и начал писать. Уж близился рассвет, а у Бинха и сна ни в одном глазу. Привык рано вставать по армейскому расписанию да засыпать поздно. Мешки под глазами темнее ночного неба становились. Порой бывало днями в сон не погружался, а потом столько же пластом лежал. Дописывая оставшиеся документы, он услышал, как помощник стал ворочаться. Сложив все листы по стопкам, он укрыл дрожащего и стучащего зубами парня ещё одним одеялом. После очень неуверенно поцеловал в лоб Тесака и лёг рядом. Тяжёлая рука провела по растрёпанным волосам, прошлась по выступающим шейным позвонкам, по рельефным рукам, спускаясь к пояснице. После белокурый нежно обнял хлопца и прижался ещё ближе. От Тесака приятно пахло. Из всей композиции, задурманенный мозг ясно выделил сено, хозяйственное мыло, сырость, чернила и слабый, слабый, совсем невесомый и ненавязчивый, запах пота. От этой мелодии ароматов, сладкий туман окутал всё тело Александра. Веки налились свинцом и он погрузился в себя, куда-то далеко, далеко ото всех, закрылся, спрятался. Странный ему снился сон, очень странный… Будто бежит мужчина по тёмному лесу. Позади раздаются шумные вдохи, скулёж и даже вой. Волки! Неужели он бежит от волков? Нет. Он бежит вместе с ними. Звери мчатся за ним. Александр — вожак стаи, белый гордый волк. Они скачут через снежные копны. Темно. Земля трясётся, ходит ходуном. Взгляд туманится и всё двоится. Непонятный страх разливается по всему телу. Волнение бушует в крови, сердце бьётся с огромной скоростью. Высоченные сосны скрывают своими ветвями бледно жёлтый свет луны. Волки выбежали на поле и встали. В попытках отдышаться, они высунули языки, испуская изо рта пар. Повязли в холодном песке почти по грудь. Перед ними другой вожак, а за ним его армия бурых горлодёров. Они долго смотрят друг на друга. Все молчат. Противник делает шаг вперёд… Грохот! Небо загорелось красным. Волки сбились в одну общую стаю и с воем погнались в лес. Бинх не отставал, но что-то его остановило. Взгляд был прикован к синице и ворону. Маленькая бедняжка была беззащитна перед чёрной птицей. Глаза нападающей горели алой яростью. Расправив огромные крылья и издав мерзкий оглушительный крик, она вонзила длинный клюв прямо в жёлтую грудку малышки. Последний щебет. Маньяк с удовольствием разодрал на кусочки свою добычу. Он взял из тела только сердце, оставив потроха валяться на земле. С жадностью пожирая его, он смотрел в сторону Бинха. Грудь ворона заполыхала красноватым светом, показывая очертания рёбер, а внутри два сердца, одно большое, другое меньше. Снова режущий крик и убийца скрылся в пламени. С неба полетели стрелы. Не заставляя себя ждать ужасной участи, зверь рванулся в пучину, в самую гущу. Снова ступор… На снегу лежит волчонок из другой стаи. Маленький, маленький, такой нелепый, ещё щенок. Из его спины торчит стрела. В страхе, бирюк прыгнул к нему, закрывая от стрел. Одна, две, три… Сколько попало в спину старого волка? Он не чувствовал физической боли, его душа страдала, чувствовала смерть, боялась. Волк тщетно тёрся носом о его мордочку, но тот лишь с трудом раскрыл глаза. Одна, две, три… Он не чувствовал физической боли. Перед ним лежал нагой Тесак с пробитыми остриём лёгкими. Он захлёбывался кровью, а Бинх всё стоял и стоял над ним. Последние, последние слова «Люблю Вас». И смерть. Мужчина ронял слёзы, которые замерзали на холоде. Сама его душа и сущность околели. Тёплая шерсть превратилась в изодранную кожу. Одна, две, три… Сколько попало в его спину? Он не знает. Они лежат вместе на снегу, уже не в силах пошевелиться, но… Почему он всё ещё видит? Видит того маньяка. По спине пробегаются мурашки, на сей раз не от мороза. Ворон обращается в покойного следователя. Он выдаёт злорадную ухмылку, скалится, оголяя белоснежные зубы, дразнит, просто выводит из себя. Но Саша не может ничего ему сделать, он лежит без движения. Что-то невидимое приковало мужчину к земле. Из уст «кровавого демона» доноситься простенький смешок. Он теряется в дыму не прекращая эдакою издёвку. Для него всё игра, мелкая забава, которая унесла несколько жизней. И вновь всё полыхает. Тело горит, воздух накаляется, раны… Раны ещё больше пожирают тело. Он распадывается на части, растворяется и исчезает… Александр Христофорович просыпается чуть-ли не в холодном поту, хватая воздух до боли в лёгких. Понимает что дома, понимает что живы, но слёзы так и текут. Слёзы счастья? Слёзы страха? Он и сам этого не понимал. Плакал беззвучно, закрыв лицо руками, погружаясь в никуда, застревая и утопая в пустых мыслях. — Сан Христофорович, в-вы чего это? Случилось что? — спросил Тесак, поворачиваясь на бок. А тот заулыбался и истерично засмеялся. Негоже мужчине статному слёзы показывать на людях. Стоны, всхлипы, слёзы, крики, вздохи, всё выходило и сливалось со смехом. Эхом отлетали от стен его чувства, пудрили сознание. Виски пульсировали и разболелась голова. Он укрылся одеялом и спрятал заплаканные глаза в подушку. Продолжая истерию, просто не в силах её остановить. — Я здесь, — нежно прошептал Степан, и спустив одеяло с головы Бинха, провёл рукой по красному, сырому лицу начальства, — покуда я здесь, вам не грозит опасность. Не попадут в вас стрелы острые, не вонзят нож вам в серденько, не придёт за вами баба с косонькой. Покуда Бог есть, пусть тот хранит ваше тело, покуда я жив, буду оберегать вас до смерти. А коли умрёте, умрёт душенька моя и на том свете боронить вас будет. Аминь. — Аминь, — выдавил из себя полицмейстер. Он был не в состоянии разговаривать о чём-то духовном, ком в горле мешал сказать больше, выразить чувства и он просто обнял писаря. Парень в ответ приобнял мужчину и поцеловал в макушку. Не надо лишних слов, чтобы понять о взаимных чувствах. Да и зачем говорить, если можно продолжать спать в объятьях друг друга.