худший друг.

том ненавидит марко.

судьба чертовски несправедлива в своих добродетельных порывах, раздаривая блага далеко не тем, кто в них нуждается. том чувствует, как в груди разгорается алое пламя, когда в очередной раз видит, что стар баттерфляй с улыбкой на лице что-то щебечет марко, приплясывая вокруг него и по-девчачьи сминая подол платья по старой привычке. тому всегда до невозможного нравились эти едва уловимые мелочи, отличающие стар от сотен других (невоспитанных) принцесс. марко не заслужил; марко, блять, в этом не нуждается ни капли. испепеляющий гнев внутри тома, кажется, готов изничтожить любые чувства, оставив в качестве воспоминания о них лишь горстку пепла, – к несчастью, тоска и одиночество оказываются невосприимчивы к адскому пламени, разрастаясь под ребрами глыбами мерзкого скользкого льда. тому необходима стар; у тома серьезный недостаток светлого и волшебного в душе. его ломает собственной немотивированной агрессией и неспособностью унять губительный пожар, что в одночасье вспыхивает по поводу и без. стар верит марко, когда тот говорит, что таких как том невозможно исправить. том тоже ему верит, оттого и чувствует клокочущий ужас, разгоняющий по телу кровь. пятьдесят три дня были, кажется, не столько результатом усилий и работы над собой, сколько чистой случайностью. минимум раздражающих факторов плюс сосредоточенность на предстоящем бале. том не мог думать ни о чем, кроме танца со стар (рука в руке, сердца – в унисон); том спасался от самого себя мыслями о лучшем, что у него было, тешился надеждами все вернуть. увы. психолог учит правильно дышать и считать до десяти; говорит, что следует закрыть глаза и подумать о чем-то хорошем. том закрывает веки и вновь чувствует, как от зашкаливающей ненависти крошатся его собственные кости, а сердце будто бы стягивают колючей проволокой, – воображение рисует стар, обнимающую марко, и том с упоением думает о том, что диаза можно сжечь живьем. вдох-выдох. языки пламени унимаются, когда пальцы тома вновь зарываются в кроличью шерсть. это успокаивает.

том завидует марко.

ненависть кипит недолго, превращаясь постепенно во что-то новое, неизведанное. том упускает тот момент, когда перестает засыпать с мыслями об испепелении марко, вместо этого задумываясь о том, что их роднит и отличает. марко убальдо диаз соткан из противоречий. том наблюдает за ним день изо дня и с трудом сопоставляет авантюризм с ответственностью; борьбу с монстрами людо и боязнь заговорить первым с девчонкой, в которую влюблен целую вечность; подсознательное желание всегда и везде следовать правилам с самим фактом близкой дружбы со стар баттерфляй, что априори подразумевает готовность превратить свою жизнь в мармеладно-радужный хаос. в марко есть то, что том пытается в себе воспитать – выдержка и терпение. может, виной всему каратэ? том недальновидно нарекает этот спорт лишь способом выплеснуть накопившийся негатив, забывая, к сожалению, о том, что контроль эмоций важен не меньше, чем физическая подготовка; упускает главное, потому что чересчур увлечен своим наблюдением за столь интересным персонажем и боится отвлечься даже на мгновение. марко не срывается на крик и не тонет в собственном гневе, когда стар в очередной раз превращает его жизнь в дурдом; не ругается, когда щенята прожигают толстовку лазерами из глаз; не впадает в бешенство, видя, как король мьюни спускает в унитаз зубные щетки и туалетную бумагу. том подмечает, что, возможно, за любую из этих шалостей потопил бы ее виновника в адском пламени, а марко лишь вздыхает и идет разбираться с тем сумасшествием, что послала ему жизнь сегодня. том допускает мысль, что судьба не ошиблась, – стар баттерфляй необходим противовес, способный уберечь ее от свершения откровенных глупостей, и марко отлично справляется с этой ролью. может, тому тоже не хватает вовсе не волшебного и светлого, а умиротворенного и теплого? том чувствует, как перманентное раздражение, прожигающее грудину изнутри, будто бы мягким пенным слоем покрывается, и на душе воцаряется нечто, отдаленно напоминающее спокойствие. тому кажется, что у марко есть чему поучиться.

том нуждается в марко.

наверное, со стороны марко это выглядит весьма пугающе. он шарахается от внезапных попыток тома в дружелюбие как от огня (какая ирония) и дергается каждый раз, когда тот делает резкое движение. марко никогда не любил заезженные сюжеты из разряда фром энемис ту френдс, потому что жизнь работает иначе, нежели кинематограф: здесь красавицы не западают на неудачников и зануд (пламенный привет джеки линн томас), а вчерашние враги не исправляются в одночасье, словно им в голову ударила магия дружбы. оттого, вероятно, и кажется, что поведение тома продиктовано не искренним желанием сблизиться, а тягой изучить врага досконально, – марко и не догадывается, что он и без того изучен с головы до ног. – прекрати, пожалуйста. ты меня напрягаешь. марко устало выдыхает, ловя на себе пристальный взгляд тома. ему слегка не по себе быть в центре чьего-то внимания, ведь обычно стар, шумная и суетливая, приковывала к себе всеобщий интерес, позволяя марко оставаться в тени (читай: в комфорте). том и сам из раза в раз клевал на эту яркую приманку, – сосредотачивал внимание на принцессе, теряя из виду ее молчаливого земного друга, который в действительности хранит в себе гораздо больше тайн, чем может показаться на первый взгляд. например, том никогда не замечал карамельный оттенок чужой кожи, что словно поцелована ласковым солнцем, извечно задумчивый взгляд карих глаз, выдающих в своем обладателя человека безмерно рассудительного и душевного, – в марко чудесных мелочей не меньше, чем драгоценностей в сокровищнице мьюни, и далеко не все они покоятся на виду. том поклясться готов, что сердце у диаза – чистый хрусталь, незапятнанный и прекрасный, и душа под стать. неудивительно, что стар выбрала марко: легко воспламеняющийся кусок угля, закованный в ребра, ни в какое сравнение не идет с кристальным сердцем земного мальчишки. том даже понимает стар. и немного завидует. ему хочется стать ближе к марко, заслужить доверие, но их отношения натянутые донельзя, – марко вжимается в кресло, и в его закостенелой фигуре, очерченной кривыми линиями, читается напряжение. он ждет, пока том исчезнет, и не горит желанием видеть его когда-либо вновь. том впервые за долгое время ощущает, как в груди вспыхивает не беспричинный гнев, а детская обида, – его прогоняют из единственного места, где он, казалось бы, желал остаться навеки.