Милосердие

Изобилие белого жгло сетчатку, резь в глазах не проходила, пусть на нём не было привычной тяжести очков. И одежды, к слову. Гарри поёжился и постарался успокоиться. В горле до сих пор стоял ком, распирающий хрящи и мышцы всё больше, не давая даже вздохнуть нормально. Было больно, было обидно, до смешного обидно, что его жизнью распорядились… так. Даже не от самого факта, что его жизнью вообще распоряжались, а от того, что ему дали крошечную иллюзию выбора, благосклонно позволили самостоятельно тянуть бумажку из шляпы, где на каждой значилось лишь одно. Смерть. Гарри не обольщался, ему всего-то семнадцать — было, — из всего разнообразия заклинаний у него в запасе был арсенал из едва ли превышающих школьный курс. Ни опыта нормального, ни наставников, ни шансов… это было очевидно, несмотря на все высокопарные речи о добре и зле, о силе любви и прочей лапше, что ему старательно вешали на уши и вываливали на голову порцию за порцией.

«Вы растили мальчишку… как свинью на убой…»

Резь в глазах стоит не только из-за света. Гарри втягивает носом воздух, плотно сжимает челюсти и кулаки. Боль почти физическая, режет грудину поперёк — медленно, мучительно. Он ей не противится, куда уж теперь, раз помер, подставившись в очередной раз под убивающее своим многострадальным лбом. Всё вокруг было ложью. В той или иной степени. И самым большим обманом оказался ненавистный профессор. Кто бы мог подумать — кто угодно, абсолютно кто угодно, но не сам Гарри, — что этот желчный ворчащий сгусток ненависти окажется тем, кто его все эти самоубийственные школьные годы защищал. Защищал. Снейп. Эта троллья задница, не упускавшая и секунды, чтобы поглумиться и пройтись по его сходству с «никчёмным папашей». Не Гарри, точно не он. Страшно подумать, когда Гарри пытался зажать распоротое горло, пытался что-то бессвязно сказать и попытаться спасти жизнь — даже такой, как Снейп, не достоин подохнуть вот так — этому человеку, Снейп попросил лишь двух вещей: собрать воспоминания и посмотреть в глаза. Чёрт возьми, он мог попросить о спасении, о прощении, да в конце концов просто послать! Но… но он смотрел на него так… На Гарри никогда в жизни не смотрели так, как это сделал Снейп. Его больной и нежный взгляд отпечатался в памяти настолько чётко, что Гарри не мог избавиться от наваждения, будто до сих пор зажимает распоротое горло и суетится в попытке сделать хоть что-нибудь, ну же, не стойте столбом! Детский плач ввинчивается в уши, Гарри на миг забывает о том, что — на минуточку — умер. А потом распахивает глаза и рывком поднимается. Он осознаёт себя сидящим в каком-то белом мареве, не оформившимся во что-то конкретное — лишь пол и подёрнутая туманом пустота. Рядом обнаружилась стопка молочно-белой одежды, как оказалось, это была большая ему мантия, походившая, скорее, на огромную наволочку, а сам он почувствовал себя в ней домовым эльфом. Сравнение позабавило, заставило нервно усмехнуться. Но ребёнок — младенец — продолжал надрываться, Гарри просто не мог проигнорировать это. Не в его характере, не в его принципах. Это… резануло по грудине ещё одним размашистым ударом. Серпом по рёбрам. Он даже сбился с шага и неловко взмахнул руками, удерживая равновесие. Под ногами змеилась жёлтая предупредительная лента, полфута вперёд — обрыв, за ним рельсы и мелкий щебень. Он огляделся, с удивлением замечая, как марево отступает, обнажая высокие колонны и вывески, светлые скамьи и пустующий вокзал. Гарри нахмурился, не понимая, что происходит. Если это всего лишь его больные фантазии, то отчего-то хотелось поскорее сесть на поезд и укатить за грань, к родителям и Сириусу, к Люпину, Тонкс, Фреду и… Снейпу, пожалуй. Да, им найдётся о чём поговорить. Ребёнок уже не плакал, а плаксиво хныкал и громко болезненно сопел. Гарри испуганно отпрянул и тут же, не раздумывая, бросился к скамейке. Весь в крови и какой-то бурой жиже, под ней сучил худенькими изломанными ручками-ножками младенец. Возраста Гарри определить не смог бы, он просто бухнулся на колени и протянул руки, успокаивающе что-то шепча. — Ты не сможешь ему помочь. Гарри так и застыл с протянутыми к младенцу руками. Бурое пятно плыло перед глазами — надо же, а без очков он здесь видел вполне неплохо, — а к горлу подкатывала необъяснимая тошнота. — Здравствуй, Гарри. Парень сжал кулаки, отчётливо расслышав хруст собственных суставов. Голос дрогнул, когда он попытался ровно произнести: — Профессор. Звучало это как-то озлобленно, надрывно. Гарри и сам понимал, как рушились в голове неизменные истины, как север менялся на юг, а непогрешимый образ обрастал всё новыми и новыми изъянами.

«Молодой человек, а действительно ли Вы знали Альбуса Дамблдора?»

Не знал, с горечью признаёт Гарри. Совершенно не знал и не знает сейчас. Не узнаёт ничего, кроме виноватого взгляда из-за очков-половинок. — Пойдём, кое-что расскажу, — осторожно произносит Дамблдор. Руки он держит за спиной, поза его предельно расслаблена, хотя взгляд всё равно тяжёлый, виноватый. — Спасибо, — Гарри мотает головой и упрямо поджимает губы. Говорит он отрывисто и коротко, рубленными фразами, не желая лишний раз открывать рот. Говорить с этим человеком ему просто не хотелось. Словно, стоит ему только разомкнуть губы, как в рот тут же польётся грязь. Это мерзкое ощущение снедало изнутри, Гарри с поразительным упрямством загонял его как можно глубже, позволяя обиде обратиться в холодную злость. — Прости, мальчик мой, — Дамблдор покаянно склоняет голову, прикрывает глаза. Ему больно смотреть на того, кому он собственноручно подписал приговор, а донесение отправил с ещё одним мальчишкой, которого так и не сумел спасти. Как много он упустил в своей жизни? Как много допустил ошибок и смертей, которых можно было бы избежать? — Не нужно, — коротко бросает Гарри и опускает сжатые кулаки на колени. Он сидит на пятках и буквально прожигает внимательным взглядом. Альбусу не по себе, но у него действительно есть, что ему сказать. И это важно, правда важно. Только… послушает ли Гарри? Поверит? Мальчишка краем глаза следит за ребёнком, Альбус едва заметно морщится, сжимает пальцы в замке так сильно, словно пытается ухватиться за спасительную соломинку. — Ты ничем не сможешь ему помочь, мальчик мой. Милосерднее было бы… — Альбус замолкает, не желая произносить вслух такие очевидные вещи. В конце концов, он и к себе применил подобное. Это был жест величайшего доверия и невероятной самонадеянности — доверить свою смерть рукам и без того пожираемого изнутри бессилием и отчаянием человека. — Что? — вопросительно произносит Гарри. Он весь вскидывается, от злости у него волосы на загривке встают дыбом. — Что? — переспрашивает он с нажимом. — Что именно? Договаривайте. Дамблдор вымученно улыбается самыми уголками губ. В его голубых глазах застарелая боль и вина, слишком много вины. Гарри не желает её видеть, предпочитая вариться в бессильной злости на этого человека, расписавшего его судьбу наперёд. — У тебя есть шанс, Гарри, — вместо продолжения говорит Альбус, примирительно улыбаясь. Голос его мягок, дружелюбен. Поттер буквально вскипает от его слов. — Довольно! С меня довольно! В нём говорит обида и злость, Гарри это прекрасно понимает, но поддаётся эмоциям, позволяет им руководить собой — ему, в конце концов, не привыкать. Он подскакивает с колен, сжимает зубы. — Вы говорите о милосердии. Вы даже понятия не имеете, что это такое, — запальчиво частит Поттер, экспрессивно взмахивая руками в подтверждение своим словам, словно раненная птица. Опасно накреняется при повышении голоса, плюётся ядом, в который раз сорвавшись и не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести. — Милосерднее убить и не тяготиться заботой? Да запросто! Милосерднее позволить людям гибнуть десятками, сотнями, прикрываясь пророчеством? Милосерднее позволить человеку взвалить на себя груз не своей вины и уйти? Что Вы знаете о милосердии, профессор? Что Вы можете об этом знать? Это жестокость, безразличие, да что угодно! Что угодно, кроме милосердия. — В тебе говорит обида, мальчик мой, — терпеливо произносит Дамблдор. Гарри это безразлично, чего он не побоялся выразить вслух: — Плевать! — он отмахивается от слов профессора, как от назойливой мухи. Показательно морщится, кривит губы в гримасе — ему противно, всей душой противно даже рядом находиться. — Вы не имеете права говорить о подобном. Не имеете! — Гарри почти что брызжет слюной от злости, ему настолько осточертели эти игры в кошки-мышки на протяжение стольких лет, что весь негатив, скопленный за последние семь лет, вся желчь, все навалившиеся обстоятельства, что… ему сорвало резьбу. Поттер зло хмурится, нарочито безразлично поворачивается к Дамблдору спиной и опускается на колени перед младенцем, кусочком души Тома Реддла, не Волдеморта. Это дитя… оно не виновно в том, что творится там, где-то за пределами странного белого мира. Оно всего лишь часть, по чистой случайности связавшая двух сирот, оно позволило Гарри понять — понять и принять. — Ты совершаешь ошибку, Гарри, — серьёзно произносит Дамблдор, но не делает попыток остановить, не вмешивается, только смотрит с печалью и укоризной. — Позвольте мне самому распоряжаться, — едко бросает Поттер. Ему осточертело, осточертело настолько, что он готов броситься на директора с голыми руками. В край слишком больших для него одеяний Гарри аккуратно заворачивает окровавленного младенца. Бережно обтирает личико, осторожно кутает в складки и шепчет неразборчивые конструкции из бессвязного лепета и успокаивающих слов. Альбус лишь наблюдает. Снова сжимает пальцы и поджимает губы, но даже не пытается произнести хоть слово. Ему… жаль. Не уследил, не доглядел, не смог предотвратить… вина грызла, подтачивала тело и разум. И всё же он не мог ничего сделать, только направлять и пытаться как-то повернуть ход событий на более благоприятный лад. Сколько… сколько света в этом юноше, столько тьмы не было в сердце юного Тома Реддла. Сколько одиночества в пронзительных синих глазах особенного приютского мальчика, столько желания защищать в сердце маленького сироты из чулана под лестницей. Такие похожие, такие разные. Что он в сущности знал о милосердии? Гарри доходчиво объяснил. Альбус сокрушённо качает головой, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Гарри Поттера. Возложенные надежды имеют свойство рушиться, погребая под своими обломками. Возможно, он слишком понадеялся на этого юношу, переоценил так же, как когда-то недооценил другого, посчитав своё вмешательство лишним. Лишь тот знает истинную ценность, кто этого лишён. Простая истина в устах мальчишки, не прожившего и четверти его, Альбуса, лет. Семнадцать с хвостиком, почти восемнадцать… Дамблдор сожалеет. Искренне сожалеет, что ошибки нельзя исправить, а милосердие слишком сильно походит на жестокость. — Мы те, кто мы есть, — тихо говорит он вдогонку юноше. Тот на мгновение застывает, сильнее прижимает к груди затихшего младенца и, не оборачиваясь, бросает: — Но мы сами выбираем себе судьбу. Альбус печально улыбается. В этом мальчике слишком много света и милосердия. Настолько, что он готов простить своего врага. — Удачи, Гарри Поттер, — шепнул старик, оставляя истлевающую молочной дымкой станцию. Далёкий сигнальный гудок поезда огласил перрон.