from here

я был готов любить весь мир, — меня никто не понял. и я научился ненавидеть. Лермонтов.

      Дилан чувствует, что его словно размазывает по кирпичной стене — сигарета едва не выпадает из рук, а рыдать уже не стыдно. сквозь пелену перед глазами он видит только Эрика, его нахмуренные брови; чувствует, как он крепко сжимает его плечи пальцами, сидя на корточках напротив. в подворотне за школой пахнет мусором, мочой и травкой — мерзко абсолютно всё, что только находится в поле зрения, кроме Харриса. — я бы убил их всех за тебя. — тихо произносит Эрик, поджав губы. рыдания Дилана отлетают от стен эхом, и он тянется к другу руками. с каждой новой секундой он чувствует лишь одно: ненависть. Дилану хочется сказать «было бы неплохо», но у него не хватает воздуха. ***       — я пьяный просто в дрова, чувак, я такой бухой! это просто охуенно! родители Дилана уехали, оставив на распоряжение сына дом. целый дом. если бы он был крутым парнем, он бы обязательно устроил вечеринку на сотню человек с литрами сладкого алкоголя, шумной музыкой и проснулся бы, испачканный чьей-то рвотой, на полу гостиной. но у него есть только бутылка коньяка, утащенная из отцовского гаража, тихо играющие на фоне queen и пьяный Эрик. их обоих унесло слишком быстро, и мир вокруг тоже слишком быстро стал легким и прекрасным. словно так было всегда. — я рад, что ты есть у меня. — произносит Дилан, и Эрик изменяется в лице именно так, как когда снова собирается выдать свою тираду о прогнившем человечестве, но вместо этого выдыхает: «я тоже» и улыбается уголками губ. Дилан кладёт ему голову на плечо, закрывает глаза и губами подпевает играющей песне. Эрик не понимает, почему ему больно, смотря на их едва касающиеся руки. ***       стреляя по бутылкам, Харрис представляет, будто вместо стекла взрывается чей-то череп. чувствует власть. один, второй, третий — все как на подбор. вот бошка того урода, который толкнул Дилана на шкафчики, и у него потом неделю не сходила огромная гематома. вон та сука, которая перешла от игнорирования к избеганию. а третьим... третьим будет эта мразь Маркус, что год назад решил зачинить против них с Диланом забастовку. Эрик снова и снова возвращался к мысли, что ненависть, которой он стал прожжён, не так сильна к его собственным врагам — он мог бы справиться с этим, уйти из этой ебаной школы, разъебав на последок окна, полки и морды, никогда не возвращаясь в этот город, но Дилан. он не мог. Дилан был добрым, искренним, интересным. Эрику хотелось спрятать того от всего мира; может быть, свалить на другой континент и только и делать, что пить дорогое пиво и смотреть тупые фильмы. вдвоём. никого больше. стреляя в следующую бутылку, Эрик представляет свой собственный череп. осечка. промазывает. ***       Дилан не хочет искать себе девчонку. он снова пьян, абсолютно честен с собой и смотрит на Эрика уже минуты четыре. тот сидит рядом, потягивает пятое пиво, бегает блестящими глазами по своему заднему двору и лениво вещает о том, как можно будет более эффектно завалиться в школу и кого он постарается убить первыми. — ...а в конце мы просто выстрелим себе в головы. прямо пау! и все. не гнить же в тюряге за всех этих уродов. — мы действительно сделаем это? — а ты не хочешь? — хочу. конечно... конечно хочу. просто странное чувство, что мы... ну... сдохнем через месяц. последний месяц наших жизней, понимаешь? — да, чувак. самый, блять, последний. — на выдохе произносит Эрик и, спустя секунд десять, зажмурив глаза, резко подаётся к Дилану губами. поцелуй выходит неумелый, смазанный, больше слюней, чем губ, но у Клиболда в грудной клетке такой пиздец, какого не было даже при первом поцелуе с той красоткой на год старше. не успевая ничего толком осознать, Эрик уже отстраняется и улыбается уголком губ — знает же, падла, что ничего ему за это не будет. что если хочет Эрик, значит хочет и Дилан. а тот действительно хотел. Клиболд начинает тихо смеяться, опустив голову. — и что это значило? — ему все ещё безумно неловко, его поцеловал его лучший друг, и, кажется, они оба этого хотели. идиотизм. — наш последний месяц. вот что это значит. ***       спустя пару дней они лежат на одноместной кровати Эрика, спутавшись ногами. Дилан устроил голову на плече Харриса и перебирает его пальцы. «как сопливо, пиздец» — думает Эрик и звучно чмокает в макушку парня. какая уже разница? они все равно скоро сдохнут. а Дилану страшно. сосет под ложечкой каждый раз, когда он думает о том самом дне. хочется остаться ради всего, что он стал иметь сейчас, но, едва подумав о школе, внутри просыпается только вязкая, черная ненависть и желание. гуталин по легким. он представляет их мольбы и свою злую ухмылку, звуки выстрелов и их испуганных криков. хочет, хочет, хочет, чтобы больше не было больно. хочет больше никогда не плакать. — ты любишь меня? — щеки Дилана мгновенно краснеют, лицо начинает пылать и ладони потеют, поэтому он убирает чужую руку из своей. — люблю. — говорит Харрис спустя минуту. минуту самобичевания Дилана. это звучит как гром среди ясного неба, это прекрасно и мучительно — Клиболду хочется взвыть от того, как сильно колотится его сердце, как оно бьется об клетку рёбер. — как сильно? — полушёпотом, осторожно, боясь спугнуть. футболка Эрика пахнет порохом и табаком. Дилан хотел бы раствориться в этом запахе и никогда не возвращаться домой. — from here... Дилан не понимает, но решает не спрашивать. в конце концов, он задал достаточно тупых и девчачьих вопросов — удивительно, что Эрик ещё не дал ему по морде и не выгнал из дома. он возвращает чужую ладонь в свою и закрывает глаза. ***       Клиболд смотрит на то, как вяжет его мама. ему хочется сказать «зачем ты вяжешь? скоро же лето. я даже до лета не доживу». он встаёт с дивана и подходит к ней. мама поднимает глаза, и мир внутри отвратительно переворачивается. ему так не хочется причинять ей боль, с которой она может не справиться. — встань, пожалуйста. — женщина встает, откладывая спицы. — что случилось, милый? — я просто хотел сказать, что люблю тебя, мам. очень люблю. ты самая лучшая на свете, ты же знаешь это? — и крепко обнимает. глаза предательски слезятся, поэтому он начинает быстро моргать, утыкаясь носом в её макушку. — и я тебя очень люблю, родной. что-то случилось? Дилан молчит. он никогда не любил прощания. ***       капли крови на их футболках, руках, ботинках. они едва стоят, адреналин кипит в крови, слышатся раздражающие сирены за окнами. дело сделано. Эрик сжимает пушку и закусывает губу — ему так хочется заорать от пустоты внутри. слишком спокойно стало, и это пугает — сердце будто очистилось, мудаки были наказаны — умирать почти не хочется. он поднимает глаза на Дилана — его тоже потряхивает, костяшки рук побелели, крепко держась за ствол. Харрис делает шажок вперёд, кладёт ладонь на щеку и прощается, прощается, прощается. закрывает глаза, прислоняется своим лбом к чужому, опускает руку на шею. целует так мягко, как не делал этого никогда, словно впитывает в себя чужой вкус, словно они никуда не опаздывают, словно у них впереди тысяча лет, а не пара минут до того, как выломанная дверь с грохотом упадёт на окровавленный пол. — to here... они одновременно подносят пушки к голове и делают выдох, смотря друг другу в глаза. Дилан понимает. темнота.