Горячка

Уже целых четыре дня Александр Христофорович боролся с горячкой. Угораздило же, попасть под проливной дождь, находясь в чистом поле. Таким был результат поисков пропавшей козы бабки Комарихи — Бинх дрожал, как осиновый лист, даже под двумя одеялами. Он проклинал всех и вся, то и дело, ругаясь на немецком, дабы Тесак ничего не понял. Последний же, ни на минуту не отходил от Александра Христофоровича, поил чаем, давал лекарства, выслушивал ворчание начальника. И переживал, наверное, больше чем вся Диканька, ведь такая сильная горячка вполне могла закончиться весьма и весьма плачевно. Время от времени наведывался доктор Бомгарт, печально качал головой, что-то бурчал себе под нос, а затем давал новые лекарства. Но Бинху лучше не становилось. Тесак уже совсем с ног сбился, бегал от хаты Бинха к церкви, молился там, свечи ставил. Уж думал, сглазил кто Александра Христофоровича. Всей душой переживал за него, ведь любил горячо, да только сознаться боялся. Тесак был слишком набожным, чтобы признаться даже самому себе в чувствах к Бинху. Днями и ночами думал о том, как же быть ему, как подступиться к Александру Христофоровичу, что сказать? Ведь уверен был, что тот отвергнет. Да только Тесак не знал, как сильно ошибается. На улице уже вовсю царила ночь, и холод сильнее окутывал Диканьку, простилаясь серебряным туманом по дорогам. В комнате, где лежал Бинх, тихо горела одна единственная свеча, мелькая тёплым огоньком на оконном стекле. Тесак не отходил от Бинха, сидел рядом, смотря на него со всей любовью и жалостью, на которые был способен. — Тесак…– подал хриплый голос Бинх, — мне холодно… помоги мне согреться… — Как, Александр Христофорович?..– Тесак приблизился к полицмейстеру. — Ляг ко мне… сюда… Сказать, что Тесак опешил — не сказать ничего: — Да как же м-можно, Александр Христофорович… — Можно, Тесак, можно. Ложись… только разденься… — Р-раздеться?.. АлексанХристофорыч, да вы… вы в-верно, бредите…– писарь и вправду подумал, что Бинх потерял рассудок. — Откажешь мне, да?.. Понимаю, думаешь, совсем с ума сошёл… — Да нет, что вы, Александр Христофорович!.. — Тогда раздевайся…– Бинх вновь задрожал от холода, и сильнее укутался в одеяло. Решив не испытывать здоровье Бинха, Тесак снял всё ненужное и вновь услышал голос Александра Христофоровича: — Совсем раздевайся. — Ч-что?.. К-как?.. — Одежда мешать будет. Знаешь, как на далёком севере греются? Раздеваются и ложатся, в чём мать родила. — А-александр Х-христофорович… я н-не могу… это неправильно… — Стёп… не валяй дурака. Или хочешь, чтобы моя просьба стала приказом?.. — Нет… В конце-концов, Тесак разделся полностью. Юноша явно стыдился своего тела, и прикрывался одеждой, опуская глаза и краснея, словно рак. — Смущаешься, как девка в брачную ночь… — АлексанХристофорыч… — Иди сюда, не стой… и прекрати прикрываться. Вздрагивая от лёгкого холода, или от того, что он смущался и волновался, Тесак лёг под одеяло. Тело сразу же обдало теплом, и тут юноша почувствовал, что на Бинхе совершенно нет одежды. — Александр Христофорович, вы… — Тише, Стёпа… не волнуйся так, всё ведь хорошо…– Александр Христофорович провёл кончиками пальцев по животу писаря, от чего по телу последнего прошлась волна дрожи. — Тесак, что ж ты такой нервный?..– Бинх прижался к нему, крепко обнимая. Тесак хотел сказать Александру Христофоровичу о своих чувствах, но страх сковывал от макушки до пят. Ему казалось, что это сон. Ведь так не может быть на самом деле. Но как не поверить, коль всё такое непозволительно реальное? И кровать, и свеча пылающая, и… Бинх… вот он, так точно реален. И сейчас он рядом, прижимается горячим телом, дышит в шею, да так, что всё сладкой судорогой сводит. Касается пальцами ключиц, груди и живота, от чего взвыть хочется, настолько эти прикосновения душу и разум туманят. — Александр… Христофорович… вы ведь не будете это помнить, да?.. вы ведь в бреду… так что… Тесак взглянул на Бинха, в его изумрудные глаза. Они, словно бездна, что без конца и края, тянули, манили своей пугающей загадочностью, и держали юношу в своём жестоком плену. Он аккуратно провёл ладонью по щеке Бинха, будто тот был фарфоровой куклой, что могла дать трещину в любой момент. Хотя, на самом деле, внутри этих трещин было полно. Душа полицмейстера была истерзана колючей проволокой жизненного пути, а сердце покоилось во льду, растопить который никому не удавалось. В поцелуй Тесак вложил всю любовь, на которую был способен. И лишь в следующее мгновение понял, что перешёл черту — Бинх смотрел на него взглядом, который не отражал ничего. Не было ни удивления, ни злости. Куда деться юноша не знал, лишь отвёл куда-то взгляд, дабы не смотреть на Александра Христофоровича. Только бы не в глаза. — Посмотри на меня, — приказным тоном произнёс Бинх. — Александр Христофорович… я… я не знаю, что на меня нашло, это… — Меня так никогда никто не целовал. Тесак посмотрел на Бинха: — Как… «так»?.. — С такой любовью… Тесак… ты, что, действительно любишь меня?.. Писарь отвёл взгляд и ответил: — Да… но только знаю, что не ответите вы мне… — Дурак ты, — Бинх улыбнулся и поцеловал писаря в уголок губ, — думаешь, я позвал бы к себе в постель, нелюбимого человека?.. Чудной ты, Стёпа… ох, чудной… — Так значит… вы тоже м-меня любите?..– Тесак опустил глаза, словно нашкодивший кот. — Люблю, солнце моё ясное… больше всех на белом свете люблю… Александр Христофорович мягко поцеловал Тесака в шею, после чего спросил: — Как насчёт того, чтобы хорошо погреться?.. — Если только вам это поможет выздороветь… Бинх улыбнулся и накрыл их обоих одеялом. Наутро он действительно выздоровел — помогли хвалёные лекарства Бомгарта. А возможно, и не только они.