the games

      Ветер перемен должен приносить хорошее. Джемин думал так до того как девяносто шесть раз был внесён в список возможных трибутов на Играх ради пайка масла и зерна, из которого папа мог сделать подобие лепёшек или сварить кашу, чтобы прокормить себя, Джемина и младшего сына Минсона.       По новому указу Капитолия Восемь Дистриктов обязались предоставлять трибутов в возрасте от двенадцати лет, а не шестнадцати, как было раньше, и, чтобы сводить концы с концами, Джемин добровольно вносил своё имя в список, рискуя отправиться на Арену.       Ему, как он считает, до сих пор везёт не быть выбранным. Но перемены, связанные с понижением возраста выборности, заставляют рвать волосы на голове. Ведь его брату Минсону уже четырнадцать, и он успел двадцать семь раз внести в список и своё имя. Как говорит папа, их семья удачливая, если положение их общества вообще можно таковым назвать, ведь Минсон тоже ни разу не выбирался. Но в эту Жатву всё может измениться.       К слову, везёт не только им, но и ближайшему окружению. Например, друг детства Джемина, двадцатидвухлетний Джено, тоже ни разу не выбирался, хоть его имя числится уже больше ста раз. Или же ровесник Джемина Минхёк.       Джено и Джемин из неполных семей, в которых отсутствие отцов-альф побудило и твёрдость духа отпрысков вне зависимости от пола и возраста, и вынужденный риск быть выбранными. Трибутом может стать любой, это непреложное правило для всех, но Джемин всё же не переставал удивляться, как проворная рука Ли Ухёна, столичного модника, присылаемого на каждую Жатву из Капитолия для отсева трибутов, не добралась до его имени или имени, скажем, Минхёка.       На руинах мира выросли тоталитарный Капитолий и Восемь Дистриктов, всецело им контролируемые. Неугодных режиму казнили, неверных тоже, мятежи подавлялись радикально и совершенно не гуманно. Да и о какой гуманности речь, когда для пущего устрашения и доказательства своей полноценной и всеобъемлющей власти Капитолий вот уже тридцать восемь лет устраивает Игры, призванные своей жестокостью показать силу государственного аппарата и слабость жителей Дистриктов, каждый год отправляющих на смерть одного альфу, омегу и бету. В общей сложности трибутов получалось двадцать четыре, и за муками выбора, агонией и убийствами и Капитолий, и Дистрикты могли наблюдать отовсюду.       Тысячи камер отслеживали перемещения трибутов по Арене, месту кровопролития, которое тщательно подготавливалось организаторами. Как в Капитолии был Президент, так и у Игр был свой Распорядитель, человек, контролировавший каждое перемещение трибутов из Центра управления. По статусу Распорядитель был с главой государства наравне, однако, если становился неугодным, скажем, менее изощрённым в выборе локации или испытаний на Играх, мог запросто быть казнён.       Капитолий был до абсурда роскошным и бельмом смотрелся на фоне бедных Дистриктов, выживавших либо за счёт рыбной ловли, либо за счёт рубки леса. Дистрикт, в котором жил Джемин, располагал угольными шахтами, которые почти каждый год хоронили под своими чёрными сводами десятки копателей.       Так погибли отцы Джемина и Джено, в один день жизнь их семей встала с ног на голову. И Джемину, как старшему из двух детей, и Джено, имевшему двух братьев младше себя, пришлось быстро повзрослеть. Джемину было одиннадцать на момент смерти отца, Джено — тринадцать. Они росли бок о бок и познавали жестокость родного Дистрикта, вместе охотились и собирали то, что было пригодным для еды, в лесу, раскинувшемся на границе Дистрикта.       Никто не думал о побеге, когда, казалось бы, призрачная тень свободы бродила с ними рука об руку. Джемин редко задумывался о том, что можно найти за границей леса, есть ли вдруг те, кому удалось сбежать от режима и стать по-настоящему свободными. Он прекрасно понимал, что в своём Дистрикте о вольнодумстве по крайней мере не говорят при солдатах-миротворцах, ведь это прямой призыв к мятежу. Но подобного рода толки о планах на массовые побеги за границу Дистрикта и обо всём прочем ходили часто, например, на местном рынке, где Джемин и Джено продавали добычу. — Всё это несбыточно, — подмечал Джено, взъерошивая ладонью копну чёрных волос, — там, за границей, нет ничего иного, нет того, что люди так ищут. — Нет свободы? — уточнил Джемин, поправляя съехавшую с худого плеча сумку с новой добычей. Они с Джено направлялись в сторону домов, видневшихся у границы, окружённой забором, поднимались по склону холма, оставляя позади лес. — Так ни у кого из нас её нет и не будет. Разве свободны мы в том, что вносим своё имя в чёртов список каждый месяц? Сколько раз ты уже вписал своё? — Сто двадцать три, — говорит Джено, разглядывая травинки под ногами, приминающиеся от его тяжёлой поступи. Джемин пытается заглянуть ему в глаза, увидеть в них нескрываемое отчаяние, страх перед Жатвой. — Жатва уже скоро, — напоминает Джемин скорее самому себе, думает, каковы его шансы быть выбранным. — Три недели осталось. — Нужно поймать побольше, чтобы выручки хватило родным, — Джено всегда думает наперёд, думает о папе, братьях-омегах, да и о семье Джемина тоже. И не только потому, что знакомы они незнамо сколько лет, но и потому как дали обещание поддерживать семьи друг друга в том случае, если кого-либо из них выберут на Жатве. — Как думаешь, нас выберут? — Я скажу отвратительную вещь, но уже, наверно, пора бы, — грустно усмехается Джено. — Нам слишком долго везёт. — Я никогда не хотел быть выбранным. И никогда не думал, как повел бы себя на Арене, — рассуждает Джемин. — Почему-то я боюсь этой Жатвы больше всех предыдущих, — Джемин останавливает Джено, хватая того за рукав рубахи. — Ты бы выжил, — опустив голову, бормочет Джено в ответ, не смотрит на Джемина, не хочет видеть его побледневшее от страха лицо. — Ты сильный омега, ты бы справился. — Джено, — Джемин свободной рукой берёт Джено за подбородок, заставляя повернуть голову в его сторону. — Я боюсь потерять тебя, — говорит на грани слышимости, чувствует, как глаза жжёт от подступающих слёз, как горло перекрывает ком мольбы не оставлять его. — Не хочу смотреть, как ты сражаешься на Арене, выживаешь, — Джено растерянно смотрит, как на Джемина накатывает истерика, осторожно кладет руки ему на плечи. — Ты не заслуживаешь такой участи, — бормочет Джемин, уже уткнувшись в широкую грудь альфы, хватается за его рубашку, будто боится, что Джено растворится у него на глазах. — Никто из нас не заслуживает, — Джено прокашливается, чтобы не выдать Джемину своего страха, своего отчаяния в голосе, хотя зачем прятать чувства перед человеком, которого ты знал в самые тяжёлые времена? — Но против законов мы пойти не можем. Иначе нас казнят.       Джено смотрел на многие вещи рациональнее Джемина, меньше грезил о безбедном будущем, меньше противился устоявшимся порядкам. Хотя именно его несколько лет назад привязали к позорному столбу на главной площади, предварительно избив до полуобморочного состояния. Миротворцы тогда не поскупились на удары, после окончания истязаний папа Джено с дрожащими руками прикладывал к ссадинам на теле сына компрессы, а Джемин всю ночь сидел рядом, сторожа его беспокойный сон.       Ненависть к Капитолию Джемин делил пополам: презирал чревоугодие столичных жителей и всеми фибрами души не терпел Игры, обрекающие обычных людей на вынужденную жестокость. Нет, кто-то из трибутов слыл неуравновешенным и злобным и до попадания на Арену, но в большинстве своём насилие порождалось до боли простым помыслом — желанием выжить и вернуться домой.       В последнее время Джемин часто видел сны, в которых попадал в самые жуткие условия на Арене. Он связывал это с внутренним страхом перед Жатвой, в холодном поту после таких сновидений Джемин просыпался как раз незадолго до неё.       Под Жатвой подразумевался отбор трёх трибутов от каждого Дистрикта, на сконструированной по такому случаю сцене стояли три чаши с именами альф, омег и бет. В Капитолии Центр управления Играми также вёл своеобразную статистику того, кто же на Арене умирает быстрее, чтобы столичным пижонам было легче делать ставки и не прогадать.       Как ни печально, по проверенным в прямом эфире данным беты умирали или же были убиты чаще остальных. Джемин с грустью вспоминал прошлогоднего трибута-бету из своего Дистрикта, Пак Рена, которого громила-альфа из Дистрикта Два с изощрённой жестокостью зарубил топором. Рену было пятнадцать лет. — Я ненавижу Игры, — шептал тогда Минсон, прижимаясь к груди Джемина, чтобы не видеть ужаса, творившегося на экранах.       Отвратительным в Жатве было и то, что трибуты от каждого Дистрикта обязательно должны быть трёх полов, и если кто-либо решался стать добровольцем, то собой заменить мог только представителя своего пола. Ещё и поэтому Джемин так страшился Жатв, ведь если выбор падёт на Минсона, старший брат не сможет стать добровольцем вместо него, ведь он не альфа. Но смог бы, например, Джено. И Джемин знает, что в таком случае один из его любимых людей точно сделает такой выбор. А если вдруг выберут одного из братьев Джено, которые оба являются омегами, Джемин незамедлительно вызовется вместо них.

***

      Джено не мог точно сказать, когда понял, что влюбился в человека, с которым прошёл множество испытаний, превративших их из осиротевших детей в добытчиков своих семей. Просто в один день осознал, что любуется Джемином как-то слишком долго, смотрит, как солнце играет в его русых волосах.       Они познакомились на лесной опушке зимой, на Джемина тогда смотреть было больно, его выпирающие рёбра и ключицы будто норовили взрезать кожу. У отца Джено научился мастерски ставить замысловатые ловушки, а Джемин хорошо стрелял из лука и метал ножи. Так они и выживали, охотились и продавали добытое на рынке. Миротворцы закрывали на такой сбыт глаза, ведь им самим хотелось отведать нормального мяса, а не только крупы и овощей.       Джемин как был худым, таким и остался, Джено же и в силу особенностей организма, и в силу пола возмужал, раздался в плечах. Его иссиня-чёрные волосы чуть завивались у кончиков, и Джемин любил теребить эти подобия кудряшек, когда мальчишки отдыхали после охоты недалеко от леса. Все толки о том, что омегам всегда присуща хрупкость и сентиментальность, к Джемину были неприменимы. В целом мало кого из омег во всех Дистриктах можно было назвать неженкой, ведь жить хотелось всем, ради этого приходилось трудиться и проявлять твёрдость духа, а уж этого Джемину было не занимать.       Расстраивало Джено то, как рано меж бровей Джемина залегла неизгладимая складка, след тех лишений и боли, что он пережил. После смерти отцов они с Джено сильно сблизились, но до определённого момента не переступали грань дружеских взаимоотношений. Джемин ловил на себе взгляды Джено, улыбался смущённо. Он плёл для Джено браслеты из грубых ниток, которыми папа порой вышивал на рубахах незамысловатые узоры, и осознавал, что сейчас рядом с ним человек, который примет его в любом настроении. Положит свою мозолистую руку на плечо и улыбнётся так, что проблемы отойдут на второй план, ведь эта улыбка греет лучше солнца, потускневшего для их народа давным-давно.       И одним солнечным весенним днём, когда по чёрной (от уже въевшейся копоти шахт) земле начали течь неровные ручейки талой воды, Джено впервые поцеловал Джемина, крепко прижимая омегу к себе. До Жатвы тогда оставалось несколько дней, и вначале Джемин подумал, что этот поцелуй стал своеобразным жестом отчаяния, побуждённым мыслью о том, что они проводят последние дни бок о бок. Но потом понял, что глубину чувств Джено к нему ничем не измерить, это море любви не переплыть. И Джемин должен ответить Джено тем же.

***

      До Жатвы вновь остаются считанные дни, и Джемин нежно целует Джено первым, вкладывает в поцелуй все несказанные вслух слова о том, как он ценит то время, что им довелось провести вместе, пусть оно и было нелёгким. Джено обнимает крепко, делится своим теплом, улыбается в поцелуй. — Хочу провести время до Жатвы с тобой, — шепчет Джемин, а Джено лишь сильнее обнимает. Они долго боялись признаться самим себе, что полюбили, ведь взращённые чувства, мечты могли быть так легко отняты Играми. И за это Джемин ненавидел их больше всего.       Жатва проходила на главной площади, люди делились по половому признаку на три большие группы, они же в свою очередь подразделялись на группы детей и взрослых. Минсон всегда с опаской озирался, оглядывая товарищей по несчастью, взглядом выискивал среди омег брата и папу. Он уже не ребёнок, прекрасно осознаёт, что может быть выбран. Но никто никогда не готов к такого рода шоку, как осознание того, что ты в один миг теряешь своё будущее и предоставляешь Распорядителю Игр, Центру управления и чужой жестокости вершить твою судьбу дальше.       На Жатвах многие падали в обморок от нервного напряжения, камеры старались не выхватывать эти моменты, а сосредоточиться на лицах выбираемых, на страхе, отражающемся в глазах. Джемин порой специально подолгу смотрел в камеру, чтобы показать ненавистному Капитолию, что он не боится, но в душе именно страх потерять всё преобладал над другими чувствами… кроме любви к своим родным. — Приветствую вас на тридцать девятых Играх, господа, — вещает Ли Ухён, ослепительно улыбаясь. Позади него установлены три чаши с именами.       Пока Ухён толкает бравурную речь о важности Игр, величии Капитолия и непреложной обязанности Дистриктов перед ним, Джемин нервно переминается с ноги на ногу, сильно стискивает ладонь папы в своей руке. Страшится того, что последует за словами: — Пришло время определить, кому выпала честь стать трибутами нашего Дистрикта.       Это не честь, это смертный приговор. — Сначала многоуважаемые беты, — с приклеенной на холёное лицо улыбкой Ухён достаёт листок с именем из первой чаши. — Ким Джинён.       Все взгляды моментально обращаются к семнадцатилетнему Джинёну, сыну врача. Он худ и бледен, ноги переставляет еле-еле, пока поднимается на сцену. Вот кто боится в открытую. И это не стыдно показать, просто унизительно делать это перед Капитолием, который также наблюдает за сим действом. Никто не вызывается добровольцем вместо юноши. — С первым трибутом определились, — хлопает в ладоши Ухён и перемещается ко второй чаше. — Теперь прелестные омеги.       Рука вновь опускается в чашу, вновь достаёт узкую полоску бумаги с отпечатанным на ней именем. Люди на несколько секунд задерживают дыхание. — Ли Минхёк, — торжественно объявляет Ухён, глазами пытаясь найти в группе омег выбранного юношу. Джемин знает Минхёка довольно неплохо, он приятный в общении и торгует на рынке овощами, которые выращивает его отец.       Минхёк, опустив голову, обречённо шествует к сцене, взгляд совершенно пустой, и Джемину на секунду хочется выкрикнуть слова о том, что он хочет быть добровольцем. Но с Минхёком они даже не друзья и не хорошие знакомые, и в случае такого акта альтруизма со стороны Джемина Минхёк, при всём уважении, не станет вешать на себя заботу о Джунки (папе Джемина) и Минсоне. В душе Джемин радуется, что его вновь не выбрали. — Превосходно, второй трибут в строю. Теперь черёд альф.       Время будто останавливается на несколько мгновений, напряжение, повисшее в воздухе, кажется, можно острым ножом резать. — Ли Джено, — произносит Ухён, и у Джемина темнеет в глазах, а сердце пропускает удар. Он едва не падает, хватается обеим руками за папу, стараясь побороть эту слабость, ищет глазами Джено.       Его выбрали.       Его любимого выбрали, и он не может с этим ничего сделать. — Джено! — Джемин кричит так отчаянно и громко, кидаясь в сторону альфы, что омеги вокруг закрывают ладонями уши, а миротворцы придвигаются чуть ближе к людям, видимо, боясь паники или разрастающегося беспорядка на фоне такого выброса эмоций.       Джемин вновь едва не падает, хватаясь за светло-голубую парадную рубашку Джено, которую он надевает только на Жатвы. Тот обречённо смотрит ему в глаза, вся накопленная усталость отражается на его красивом лице. Джено крепко держит Джемина за плечи, и только так тот может сохранять вертикальное положение. Ноги не слушаются, слёзы бегут неровными дорожками по впалым щекам. — Джемин, я люблю тебя, — говорит Джено вполголоса, — и знаю, что ты тоже, не ищи сейчас силы сказать то же самое, я знаю, что любишь. Позаботься о папе и братьях, прошу тебя, — Джено прижимает уже сотрясающегося от рыданий Джемина к себе, мимолётно целует в щёку. — Я предполагал, что так будет, и не ошибся, уж очень много раз моё имя значилось в списке. Ты сильный, слышишь? Ты справишься со всем, — чуть отстранившись, Джено вновь смотрит в полные просящихся наружу слёз глаза напротив. Потом целует в губы, вкладывая всю любовь и заботу, которые он ещё не успел подарить Джемину. — Я выиграю ради тебя, ради папы и братьев, ради нашего будущего. Я выиграю, поверь.       Джемин падает на колени, когда не чувствует на плечах тепла рук Джено, потерянно смотрит сквозь пелену слёз на удаляющиеся фигуры трибутов, сошедших со сцены и направляющихся к поезду, который доставит их в Капитолий. Джунки обнимает сына, пытаясь успокоить, хотя понимает насколько это бесполезно. Минсон берёт руки брата в свои, смотрит, как в один миг лицо родного человека лишилось почти всех красок жизни, ведь любимого, того, кому Джемин решил отдать своё испещрённое старыми шрамами сердце, увозят на Игры.       Но Джено обещал выиграть их. И Джемин верит, чтобы вновь ощутить рядом тепло любимого альфы.