Кроссворд

Мин Юнги — не любитель загадок, не любитель сложных задач, и никогда им не был. Ему хочется, чтобы его жизнь была максимально простой, скажем, как космический дрейф или типа того. Но, к сожалению, он не умеет жить эту жизнь, и ошибки выходят из-под его рук одна за другой. Ким Сокджин — не то чтобы одна из них. Эта история случилось довольно давно, но Мин Юнги ныряет в свою память, как в темноту открытого космоса, и флэшбеки год за годом нервируют его сонное сердце.

***

В то время они были еще слишком «зеленым» коллективом, чтобы выбирать свои комнаты безрассудным жребием, который мог навлечь на них ссоры. Они были прилежными мальчиками, обсуждавшими с руководством свои проблемы. Поэтому, когда у них появилась возможность переехать из общей спальни в дом с отдельными комнатами, у Юнги спросили о предпочтениях в соседе. Он серьезно задумался. — Мне нужна тишина, — протянул Юнги, отсеивая младших, — свой угол, где нет работы. Только еда и сон, никаких ежедневных уборок. Выбор пал на Сокджина, а тот оказался самым странным и непонятным человеком из всех, кого Юнги только встречал. Вначале знакомства он казался ему тихим, затем — глупым, еще дальше — даже истеричным. Когда Мин Юнги и Ким Сокджин стали «руммейтами», все начало запутываться, как клубок. В Сокджине помещалось слишком многое, и каждый раз Юнги отшатывался от этого факта, боясь не переварить. Он ненавидел сложности, Ким Сокджин был, определенно, ею. Он был тем, кто мог испортить имущество дома или отеля, когда его охватывала ярость. Он был тем, кто задерживался в студии, разбираясь со своим вокалом и стараясь изо всех сил. Тем, чей идиотский смех совершенно не подходил к его аристократической внешности. Тем, кто не ставил группу выше всего остального в жизни, а занимался кулинарией и читал книги по бизнесу. Тем, кто нажирался в дрова в день перед выступлениями и выверенной фразой посылал руководство нахуй по телефону. Тем, кто шутил больше и хуже всех. Тем, чей цинизм не отменял его любовь к розовому цвету и милым вещам. Тем, кто ненавидел рэп, но называл Юнги «Юнгичи». Тем, кто, являясь балованным и капризным, ненавидел это в других. Мин Юнги смотрел и не мог насмотреться, сжимаясь от тревоги где-то внутри. Он не брался считать все грани Сокджина на пальцах, закрывая на это свои глаза. Так как, вопреки всему, никто не подходил ему в соседи лучше, чем Джин. Они мало разговаривали и мало двигались в пределах общей комнаты, но много ели — все так же, в тишине, и крепко спали. Они задергивали шторы и падали в дремучие сны, заряжаясь от своего молчания. Шли месяцы и годы, меняя мир вокруг них. Деньги и возможности начинали падать будто с неба, преображая реальность, но их соседство оставалось надежным якорем. — Юнги — это то, что надо, — сказал однажды Сокджин, — никогда не думал, что можно так отдыхать, когда ты живешь не один. Мин Юнги мирился со всем остальным и думал так же.

***

Семеро взрослых парней, чей график был таким плотным, словно его держали под прессом: вопрос об отдыхе и восстановлении сил стал необходимостью. Конечно, у них были СПА, массажи, выходные или короткие передышки в духе «сегодня подъем на три часа позже», но сон — это сон, а секс — это совсем другое. Им нельзя было спать с фанатками или членами команды, но, по правде говоря, нарушения случались, и не единожды. Тем не менее, организаторы были не звери, а потому девушек им предоставляли точно так же по совести, как еду или транспорт. Купить получалось все. Заключить контракты, где главным пунктом являлось «не разглашать», снимать отдельные номера, привозить в неприметных машинах к черному входу, обыскивать и запускать на час — максимум. Снятие сексуального напряжения было такой же частью работы, как и все остальное, и Юнги пользуется этой возможностью довольно исправно, хоть и не так часто, как некоторые. Он думал, что Джин тоже пользуется этими девушками. Пока не выяснил совершенно другое. Они на выезде. Сокджин возвращается со «свидания» в их номер и собирается уйти в душ, как вдруг в дверь раздается стук. Их комната в этом отеле не слишком большая, поэтому Юнги, лежа на своей постели, может видеть входную дверь. Сокджин открывает ее. На пороге стоит молодой парень. Он извиняется перед Джином и отдает ему черный пакет со словами «ты у меня оставил». Когда этот парень замечает и самого Юнги, его взгляд становится таким, какой бывает у сумасшедших фанатов. — Предложи ему тоже, — маниакально шепчет он Джину, почти умоляя. — Он не такой. Я напишу, — отвечает тот и, мягко попрощавшись, закрывает дверь. Сокджин кидает пакет в одну из своих сумок и уходит в душ под молчание Юнги, который уставился своим слепым взглядом в экран планшета. Мысли оживляются до боли в его голове. Ким Сокджин, этот капризный золотой мальчик, озлобленный, как солдат, и мягкий, как свежий десерт — по его собственным, конечно, словам… Юнги знает, сколько оправданий можно придумать той сцене, которую он сейчас видел, но только одно настойчиво рушит его фантазию. Ким Сокджин — сколько всего может поместиться в этого странного человека? Может ли он еще и спать с парнями? Может ли это быть… Еще одной гранью? Если большинство людей в этой жизни ищет веры во что-то, то Мин Юнги ищет в себе силы вере сопротивляться. К несчастью, на вопрос «можешь ли ты поверить, если это вдруг будет правдой?», он с ужасом не находит в себе ответа «нет». Он слишком хорошо не! знает Джина, чтобы не верить в его пороки. И первое, что Мин Юнги спрашивает у Сокджина, когда тот выходит из душа: — Ты гей? — А что? — спокойно, но твердо переспрашивает тот, вытирая свои волосы возле зеркала. Потом они оба молчат. Юнги знает, что отсутствие ответа — тоже ответ, но вопросов так много, что закрыть эту тему не поможет даже ящик Пандоры. Не тогда, когда на кону — его группа. — Руководство знает? — Кое-кто по необходимости. — Это они привозят тебе парней? — Нет, — легко отвечает Джин, плюхаясь на свою кровать как ни в чем не бывало. Обычно внештатные ситуации порождают выговоры от Юнги, но сегодняшнее исключение придает Джину уверенность. — У меня есть парочка, которых я выбрал сам. Этот фанат, остальные за деньги. Отлично. Юнги вскипает. Он приподнимается на кровати, мысли превращаются в торнадо внутри его головы. Если этот парень спит с Сокджином не за деньги, значит, нет никакого контракта. Нет никаких обязательств. Шанс утечки губителен лишь одним своим существованием. Джин, как и всегда, легко читает все его мысли. — У нас есть контракт, — с нажимом говорит он. — Но этот парень — безголовый фанат, и даже за огромные деньги не согласится все это прекратить. — Я не могу поверить, что это действительно происходит. — Это происходит давно. Юнги запирается в уборной и курит, сидя на крышке унитаза. В ушах появляется легкий звон, который говорит об усталости. Ким Сокджин — один из самых близких ему людей в этой группе, а еще — глобальная катастрофа. В кроссворде под названием «Ким Сокджин» Мин Юнги знает ответы на все вопросы, но ни один из них не подходит в клетки.

***

Приходится топиться в работе, чтобы не утонуть в своих мыслях. Юнги наперед повезло, что он один из самых тихих мемберов в группе, да и не очень тактильный. Никто не замечает особой разницы, когда он глубже уходит в себя и ворох работы, пашет, как умеет — стабильно и до отключки. Только курить стал больше, но никто кроме Джина об этом не осведомлён. Мин Юнги гадает, знает ли кто-то еще помимо него о Джине? Знает ли кто-то еще так же много и, вместе с тем, — ничего, как знает он? — У тебя синяки еще больше стали, — обеспокоенно говорит его визажистка. — Ты ведь пьешь снотворное? Сокджин слышит их разговор и на обед достает Юнги витаминный салат. Юнги знает, что его забота не бывает притворной, но сейчас она никак не встает в его паззл под названием «Ким…», где и картинки-то нет — только черные и розовые фрагменты. Он старается не думать о том, что Сокджин — гей, когда переодевается с ним в одной комнате. Он старается не думать о том, что будет, если общественность узнает об этом, когда работает в студии над дорожками с вокалом Сокджина. Он старается не думать о том, как давно он сам хлопал ушами и не замечал этого в человеке, который должен был быть ему ближе всех, когда они занимаются фансервисом на мероприятиях. Вот Чимин лапает Джина. Вот Джин строит из себя «мамочку» и помогает Намджуну убрать вещи из гримерки. Вот Джин подходит к Юнги, чтобы сделать из них фигуру сердечка в объектив. Юнги вздыхает и жмурится. Болит голова. Они трясутся в машине по дороге в отель, когда Юнги получает от Джина сообщение с текстом «давай курнем». «Да», — пишет Юнги в ответ. Не они одни периодически баловались подобным, но говорить об этом вслух не было принято. Юнги всегда ценил такие моменты, и не только потому, что достать траву удавалось редко. В эти дымные часы он мог почувствовать себя обычным молодым парнем, далеким от забот и карьеры. Разделить это чувство со своим будто другом-соседом, откинуться в кресле и позалипать в музыку или TV. Прошло больше полутора месяца с их последнего раза. И, конечно, Сокджин знал, что сейчас это просто необходимо. Юнги ждет его в ванной, проделывая дырку в пустой бутылке из-под воды. Дым и это дикое расслабление обычно помогали им укреплять свою тихую связь, отделяли их от остальных мемберов, делали ближе. Теперь Юнги думает, что никакие трипы и засыпания в одной постели не отменят того факта, что этот близкий заботливый Джин на самом деле далек, словно Плутон. Мин Юнги почти физически чувствует, как его пожирает эта мысль. Его запястья чешутся от того, как сильно его привлекает невозможное и далекое. Он хочет узнать Сокджина. Порыться в его голове, успокоить нервное сердце, выдохнуть и забить, как всегда получалось забивать на это ходячее противоречие — но не теперь. Они скуривают добытое довольно быстро, хоть и прерываются на визит приятеля Джина из стаффа. Юнги ощущает, как его маленькие глаза прикрываются, и он с Сокджином даже не выходит из ванной комнаты, оседая прямо здесь, на полу. «Лучше, чем секс», — отпускает свои мысли Юнги. Он смотрит на Джина, тот перехватывает его взгляд. — Отпустило? — коротко спрашивает Сокджин. Юнги понимает, что он имел в виду. — Не знаю… — медленно отвечает Юнги, причмокивая из-за сухости во рту, — Я… Это… Почему я не знал? Мы соседи… И наша группа… Это важно для нее… Приехали. Юнги понимает, что его язык уже почти атрофировался, и говорить сложнее с каждой секундой. Раньше это могло пугать — сейчас только радует. Он счастлив почувствовать себя безвольным овощем после того, как обязан, будто робот, выкладываться на всю и даже больше. Он обязан быть всегда наготове, всегда на пределе возможностей, всегда впереди. Сегодня этот мир подождет. Подъем через пять часов. Сокджин лежит на полу, подперев плечом стенку ванной, и бесцельно хлопает Юнги по икре. Шоу-бизнес периодически бывает в мясо. Мысли Юнги четкие и ясные, только пробегают слишком уж быстро, не задерживаясь, а язык сухой и неповоротливый. Джин выглядит, наверное, примерно так же — сухие губы, красные глаза из-под опустившихся век, мягкие движения руки. Это максимальная точка их близости. Юнги знает, что может сказать сейчас все что угодно, и это навсегда сойдет ему с рук. Но он молчит и все еще ждет ответа. «Почему я не знал?». — Потому что ты не хотел знать… — Джин вздыхает. — Постоянно… Сидишь сам в своих мозгах… Нихуя не видишь… Я всегда хочу помочь… Не думай об этом. Его речь бывает немного путанной, когда он накурен. Не то чтобы они всегда вели серьезные разговоры, чаще просто валялись друг на друге в постели, видели сны наяву. Сейчас Юнги смотрит на руку Сокджина, отбивающую медленный ритм по его ноге, и спрашивает полную чушь: — Ты прямо гей? Джин держит серьезность во взгляде не дольше секунды, а затем их обоих скручивает от смеха. Он бьет по полу рукой и коротко взвизгивает, а Юнги беззвучно открывает рот и чувствует себя так, будто его легкие готовы лопнуть. Это был не самый смешной вопрос, но до усрачки абсурдный, и они оба еще долго не могут восстановить дыхание. Юнги рад, что серьезного разговора не выходит.

***

Спустя две недели он решает, что его действительно отпустило. На репетициях они всемером все так же потеют до трусов и устают, как рабы на галерах. Иногда нажираются до бессознательности и пристают к стаффу, пристыженно получают нагоняи от дирекции, ругаются из-за Тэхена, матерятся, как будто никто не слышит. Ненавидят косметику, плачут по телефону родным. Все как обычно. Мин Юнги даже начинает казаться, будто и нет никакой угрозы, висящей над их коллективом. Нет никакой опасности, что делает воздух в их общих комнатах тяжелым и непригодным для его легких. Юнги думает, что мог бы вызвать себе девчонку, но каждый раз откладывает это, прячась в себя. Словно и он делает что-то рискованное, когда ввязывается в рабочую карусель платного секса. Сокджин, видимо, об этом совсем не думает. Он переодевается из своей пижамы в футболку и шорты, проверяет телефон и сообщает Юнги, что у него «свидание», как они это и называют. Юнги нервно теребит край своего одеяла, на что Джин только цокает и уходит. Музыка не помогает. Покурить в окно тоже не помогает. Поговорить с Намджуном, выпить снотворного, позвонить в Тэгу — все бесполезно. Ким Сокджин сейчас трахается с каким-то парнем в одном из номеров их отеля, и все существование его группы превращается в один кричащий знак вопроса в глазах Мин Юнги. Удивительно, какой контраст создает Сокджин. Даже марихуана, по большому счету, является одной из издержек работы, но это… Иногда жизнь кажется слишком безумной. Юнги боится безумия и неизвестности. Он знает, что трусость — одно из его худших качеств, и совместное проживание с настолько непредсказуемым человеком не делает дела легче. Но он же умел, он всегда умел подавлять собственную тревожность, становиться холодным, когда жарко невмоготу, держать покерфейс. Мириться с Джином, молчать о работе, смотреть популярные фильмы, ужинать и улыбаться. Но сейчас почему-то не может. Он прислушивается к коридору. Конечно, Юнги нельзя услышать Сокджина: они с тем парнем вряд ли даже на том этаже; в ответ из коридора только музыка и беготня. А Юнги хотел бы их сейчас слышать. Он видел всех мемберов голыми. Он видел, как фансервис заходит слишком далеко, видел их стояки после обжиманий и шлепков на камеру. Это всегда было работой, и никем из них не воспринималось слишком серьезно. Но Сокджин сделал это именно таким, перенес все за объективы камер — не просто гейские шутки в бойз-бенде. Настоящий секс с другим парнем. Юнги устал, как вьючный мул, но то, что он так старательно губил в себе эти годы, как мешающий карьере элемент, просачивается через темноту номера, прогоняя сон. Любопытство. Еще до дебюта он понял, что это вредная штука. Не лезть в дела других — без обсуждений, но ведь мысли у всех бесконтрольные. Мысли могут создать хаос из самого строгого порядка. Юнги давил в себе любое проявление интереса к человеческой природе и явлениям жизни в целом. Он фокусировался на карьере и забрался довольно высоко, но соседняя кровать принадлежит Ким Сокджину, и тот хаос, который несет за собой Джин, заставляет многолетнюю выдержку идти по пизде. Интересно… Господи. Интересно, каково заниматься этим с парнем? Юнги ворочается в постели и не может уснуть. Он прикусывает себе язык, но не может прикусить того змея, что вьется вокруг кончика языка. Это уже ничего не изменит. Он знает, что Джин расскажет ему, стоит только спросить. Стоит ли спрашивать? Стоит ли знать, когда ответ может пугать больше, чем неизвестность? Юнги становится очень слабым, когда хочется спать. Он уже не может контролировать свои эмоции, поэтому отпускает себя куда угодно. На его счастье, Джин все-таки возвращается позже, чем сон, наконец, успокаивает его тревогу.

***

Они выселяются на какое-то время ради другой поездки. И чаще спят в самолётах, чем в номерах, и просто порознь — кто сколько сможет. Юнги ловит это время за хвост, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Он перестает понимать и любить свои мысли. Он давно уже не любит яркий свет, который окружает его, когда он покидает их с Джином комнату, где можно прятаться за занавесками, не пропускающими день. Он перестал любить теплый кофе из автоматов вместо свежего горячего на двоих; он ненавидит новости по телевизору, потому что привык к тому, как Сокджин фильтрует все самое важное для Юнги, прежде чем рассказать. Но Юнги не может ненавидеть то, что смотрит тот самый жанр видео, потому как теперь это — новая открытая грань Сокджина. Он с придыханием смотрит на эти совокупности крепких рук, щетины, слышит низкие голоса — это, конечно, не в новинку, но теперь это не шутка, как когда смотришь такое с одноклассниками в четырнадцать лет, или когда занимаешься фансервисом с тем же Чимином. Юнги сжимает губы. Это все по-настоящему, и Ким Сокджин занимается этим давно, а потому с телефоном в руках Юнги снова чувствует себя на правильном месте. Он уже видел, как тесное общение и дружба здорово вредили работе. Ему никогда не хотелось погрязнуть в привязанности к кому-то, как делали многие подростки, и даже в их группе этому есть примеры. Юнги знал, что близкие отношения мешают карьере, пусть вы и идете бок о бок несколько лет. Вам платят за это деньги, и все, что вы делаете — ради денег. Творчество и самореализация собираются по крупицам из всего того беспорядка, коим является их сфера деятельности. Наверное, все дело в этом — Мин Юнги свернул не туда с самого начала. К счастью, разлука заканчивается новым городом, и, когда они наконец привычно заселяются в общую комнату, Юнги может спокойно вздохнуть. Джин здесь — сидит в кресле, запутавшись в своей безразмерной худи, бубнит текст чужой песни и портит укладку, прижимаясь затылком к спинке. После встряски им разрешают выпить и отдохнуть. В одном из конференц-залов устраивают фуршет, из колонок орет американский топ-100. Наверное, это даже иронично, насколько сильно люди устают от своей работы, даже если такая работа для многих равна мечте. Вечеринка устроена по большей части для команды, а не для мемберов, плюс ко всему — напиваться прилюдно для них запрещено контрактом. Поэтому ребята растаскивают бутылки и закуски по номерам или игровым комнатам, где их не найдут посторонние. Не то чтобы Юнги когда-либо сильно пьянел до отлючки мозгов или хотя бы стремился к этому. Его слабое тело плохо воспринимало алкоголь, и весь максимум, на который он мог рассчитывать — приятное расслабление конечностей, словно после массажа. Сокджин, наоборот, умел состоять из алкоголя на сто процентов. Он пил точно так же, как и ел — много и с аппетитом. Никто не мог оставаться в стороне, когда Джин употреблял что-нибудь: его пример был заразительно-привлекательным. Вот, на что рассчитывал сегодня Юнги. Они выпьют, а градус в его теле позволит задать ему интересующие вопросы. — Кто-нибудь еще из группы знает о тебе? — спрашивает Юнги под несдержанное чавканье Джина. Тот смеется и припадает губами к бутылке. — Ты все еще не успокоишься? Юнги чувствует колкость обиды. Прошло уже несколько лет с тех пор, как его последний раз волновало что-то вне сферы работы, а теперь он позволил яду просочиться в свой мозг, и Джин, зная это, смеется над ним. Но он молчит, выжидая ответ и заливая в себя найденный виски. — Есть те, — продолжает почавкивать Джин, — о ком кое-что знаю я. Обо мне могут только догадываться. Блять. Он не единственный. — Не говори ни о ком, — поспешно просит Юнги, — я не хочу знать о других. На самом деле, он хочет, но для этой информации нужно снова искать траву — слишком запарно. Понятно следующее: им пиздец. — Нам пиздец, — выдыхает Юнги и падает в скоп подушек. Он смотрит в потолок и чувствует потребность в сигарете. — Из-за вас все может пойти по пизде за пару секунд, ты понимаешь? — Ты здесь не один, это наша общая группа, — защищается Джин, — не нужно разыгрывать личную катастрофу. Всё на свете может разрушиться за секунду, йа, новость! Я думал, ты знаешь, во что играешь. Когда Юнги только начинал заниматься музыкой, он хотел совершенно не этого. Популярность казалась совсем другой штукой — блестящим маслом на коже, громкой одой из уст фанатов, безлимитной картой в кармане. Он ничего не знал о снотворных, документации, домогательствах со стороны фанатов, чужих словах в его личных песнях, запретах на настоящую жизнь. Он свернул не туда, но понял это лишь посреди стадиона. — Ты думаешь… Думаешь, я всегда хотел такой жизни? Вся эта группа — вообще не мое, — Джин горько усмехается. — Популярность — круто. А остальное еле сил хватает терпеть иногда. Опять не то, к чему хотел придти Юнги. Некоторые вещи лучше не знать, никогда не озвучивать, закрывать на правду глаза. Ким Сокджин, громкий и порой не в меру болтливый, в розовых пижамных штанах — сейчас Юнги видит его несчастным. И срывается в уборную покурить. Когда он возвращается, напряжение сходит на нет. Он пробудет ядреное пойло, которым делится Джин, и заваливается обратно в постель. Музыка из коридора становится громче, Юнги узнает эту песню. «Give me everything tonight, for all we know we might not get tomorrow (отдай мне все этой ночью, ведь единственное, что мы знаем — завтра может не наступить)» Ирония, думает Юнги. Она идет за ним по пятам, или же привязана к Сокджину, как одно из его многочисленных дополнений? — Ну так, что, — решается Юнги, — тебе нравится кто-то из нас? Сначала Джин корчит пренебрежительную рожу и изображает рвотные позывы, чем здорово смешит Юнги. А затем утыкается обратно в телефон и выдает: — Да почти все, наверное. Кроме Гукки, он слишком мелкий. Юнги не знает, что на это ответить. К сожалению, он довольно честен с собой после двух стаканов, и понимает, что именно его интересует. Смотрит ли Сокджин на него, как на парня? Для секса или для отношений? Они живут вместе так долго и без инцидентов — может ли это значить, что… они в какой-то совершенно сумасшедшей степени друг другу подходят? Одно понятно наверняка — Юнги не озвучит эти вопросы. Джин улыбается и повышает голос. — Ты так всему удивляешься! Мы все-таки люди искусства. Удивительно не то, что среди нас есть геи, а то, что есть натуралы! Это смешно, и они смеются. Юнги, погрязший в подушках и одеялах, с привкусом сигарет во рту, со вспотевшими ступнями и смехом Сокджина в ушах напополам с музыкой, чувствует себя дома. Еще один стакан — почти плевать, кто какой ориентации. Джин все сильнее пьянеет, и Юнги дружелюбно расспрашивает его об… этом. — Я и с девушками спал… Но пацаны, знаешь, такой адреналин. Вы всегда на взводе. Возвращаешься, и все кажется ерундой, хотя бы ненадолго. Потом Джина зовут куда-то по телефону, так что он оставляет Юнги одного в номере. — Засыпай, — мягко говорит он и потягивается, издавая характерные звуки, прежде чем уйти, немного пошатываясь. Юнги выкуривает две сигареты подряд и выключает свет.

***

Это переходит все границы. Ким Сокджин одет в синюю водолазку, а Юнги размышляет о том, стоит ли заниматься фансервисом без указаний свыше. Никто, конечно, особо и не рассчитывает на их пейринг, но ему хочется коснуться Джина плечом и опустить руку на его спину. Узнать, что чувствуют эти парни, когда касаются тела Джина. Не для камер, а для себя. Сокджин спокойно реагирует на неумелые попытки Юнги и даже помогает ему расслабиться. Как и всегда — по его лицу и тону сложно понять, что на самом деле Джин думает. Понял ли он, что Юнги… Хочет попробовать? Юнги не борется сам с собой — он сам от себя отказывается. Смотрит со стороны, боится вздохнуть, теряет усидчивость по ходу работы, тонет в голоде и видит странные сны. Хосок чувствует неладное, но молчит, и Юнги тоже молчит внутри себя самого. Разглядывает Сокджина — суммарно — часами, пытается найти в нем ответ, гадает на количестве вспышек от фотокамер, освещающих его лицо. Вот они сидят бедром к бедру — где? Вот Юнги разминает ему плечи — где? Вот он задерживает свои пальцы в его ладони… Джин поддается или в шутку не поддается, как и со всеми. Смеется, корчит рожи и посылает нахер. Где же ответ? Через неделю Юнги снова курит одну за одной в уборной, а когда выходит, Сокджин спрашивает: — Ну что опять? — Ничего. Он следит, как Юнги доходит до стола с ноутбуком, но не дает ему спастись наушниками. — Юнгичи, — сладко тянет Джин, — расскажи. Юнги оборачивается. Сокджин выглядит мягким и дружелюбным, закутанный в белый банный халат. Ничего не должно случиться. Юнги чувствует, как его потряхивает внутри — похоже на волнение перед мероприятием. Они с Джином сейчас оба трезвые: не лучшее время, чтобы озвучивать сокровенную мысль, но что-то в груди Юнги жжется уже неделю. Он не знает, чего он боится больше — себя или Джина. — Ну, я просто иногда задумываюсь, — он садится на свой стул и поджимает для защиты ноги, а затем немного крутится, чтобы разрядить обстановку, — каково заниматься сексом с парнем. Насколько все отличается, ну, так. Джин как будто не удивлен. — Хочешь попробовать что ли? — буднично интересуется он. Юнги стучит пальцами по пачке сигарет. Одна за одной, одна за одной, и дыхание сможет придти в норму. — Не знаю, — отвечает он и вдруг осознает, что кивает головой. Ирония. — Скажу тогда тебе номер своего фаната… — Нет, не надо, — прерывает его Юнги. — Не с ним. Ты не поймешь. Он уже готов отвернуться, сбежать от разговора и сделать вид, что сейчас его действительно интересует музыка, но Джин вдруг понимает. Или всегда понимал. — Со мной что ли хочешь? Юнги не собирается отвечать, а Сокджин не собирается продолжать. Они оба утыкаются в телефоны, а потом Юнги уходит курить перед сном, и когда возвращается, халат Джина бесхозно валяется на полу. Ничего не происходит. Они засыпают.

***

На следующий день их ждут сметы в конференц-зале и ливень за окнами. Юнги зарывается в толстовку и старается произносить минимум слов — к счастью, в этот раз начальство не двинулось башкой, и все концепты довольно сносные, чтобы спорить. Ему просто необходим час тишины, поэтому он устраивает его в своей голове. Изредка поглядывая в сторону Джина. Сокджин тоже тихий, отдаленный, будто в дымке из собственных размышлений. Юнги надеется, что он думает о работе, а не о нем. Классическое проявление Сокджина — быть абсурдно оптимистичным и немного насмешливым, когда происходит пиздец, и становиться вдруг сдержанным и серьезным, когда случается мелочь. Любопытство Юнги — это ведь мелочь? — Хули вы с Сокджин-хёном такие кислые сегодня, — Хосок приобнимает Юнги за плечи, — толчок что ли в комнате засорился? Джин слышит это, выпучивает глаза и смеется впервые за день. Юнги тоже позволяет себе улыбнуться, отмахиваясь от колючей мысли «плохо, если они заметили». Вечером снова собрание, а пока — два с половиной часа на обед и беспокойный сон. Юнги не успевает взять пачку и скрыться в уборной, чтобы не оставаться с Джином наедине, как тот произносит: — Я не могу больше смотреть, как ты загоняешься, — он встает прямо перед Юнги, — если бы знал, что так будет, я бы тебе не признался. — А как ты думал, что будет? — Разное, — Джин улыбается, но Юнги не знает, чему, — но не такое. Ты полон сюрпризов. Его улыбка кажется Юнги белой кляксой на черном фоне. Не к месту так, что даже немного бесит. Внутри него не остается даже капли душевного равновесия, поэтому приходится спрашивать Джина прямо: — И что ты решил? Юнги быстро вынимает сигарету из пачки и вставляет в свой рот. Ему нужно немного безопасности. Джин замечает это и отходит назад, а затем садится в свое кресло, беспечно закидывая ногу на ногу. Вот, опять — будто бы ничего не происходит. — Если ты все это время мучился только из-за любопытства, каково трахаться с парнем, давай потрахаемся. Юнги мычит в сигарету и смотрит в пол, уперевшись рукой в стену. Внезапно хочется пообедать и поспать, как и было задумано, но Джин продолжает смотреть. — Прям щас? — Юнги выдавливает нервную улыбку в попытке выглядеть непосредственно. К счастью, Джин качает головой. — Не, я хочу поесть. Ты будешь суп или мясо? Юнги курит, пока Джин отправляется в кухню за их обедом. Вот так. Возможно, сегодня ночью любопытство погубит душу Мин Юнги, но это единственный шанс вернуться к спокойствию сердца.

***

Вечером Джин, не поднимая головы с подушки, пристально наблюдает за Юнги. В слабом свете ночника его кожа кажется темной, но глаза Сокджина блестят ярче обычного. Юнги сидит в халате, не будучи уверенным, что ему нужно надевать одежду. — Что будем делать? — Что-то — точно будем, я уже слишком готов, — усмехается Джин. — Чего ты сам хочешь? — А ты обычно сверху или снизу? Этот вопрос был убран Юнги в глубины его памяти с самого первого вечера. Видимо, настало подходящее время, чтобы достать свою коробку с сюрпризами и распаковать такую же у Сокджина. Или самое неподходящее время на свете. Так или иначе, всё это будет сделано. — Чаще всего снизу, но сегодня выбор за тобой, — Джин ерзает по постели и поправляет свои боксеры. — Блять. Юнги встает, чтобы проверить, заперт ли номер, и выключить последний ночник. Заниматься этим при свете — значит обнародовать, хоть бы и для самих себя, а он во многом еще не уверен. Джин не останавливает Юнги, только двигается в нетерпении. — Юнгичи, — зовет он, а затем комната погружается в темноту. Руки Сокджина мягко тянут за пояс его халата. Его рот прижимается к открывшимся ключицам и груди Юнги, но не давит, а просто оставляет россыпь влажных следов. Порыв оправданно стремительный, ведь они оба привыкли к спешке. Пальцы Юнги опускаются на плечи Джина — такие знакомые при свете дня, такие волнительно неизвестные ночью. Теплая кожа, широкая грудь, порхание его губ на теле Юнги — так неожиданно хорошо. Юнги не думал, что будет так хорошо. Он ложится на кровать Джина прямо к нему под бок, продолжая гладить и растирать его плечи, не решаясь опустить руку ниже. Они не целуются, а только дышат друг другу в шеи, и Джин проводит по коже Юнги своим языком. Когда Джин опускает руку на его член, тот уже твердый. — Чего ты хочешь? — повторяет он свой вопрос, сжимая и двигая ладонью вверх-вниз. Его рука, лишенная девчачьей хрупкости, похожа на руку самого Юнги, но ведет так же уверено, вызывая у него шипение. — Айщ, — Юнги вскидывает бедра и хватается за плечи Джина. Еще несколько раз — вверх, вверх, вверх, к его ладони, мокрой от смазки. — Хочу тебя трахнуть, да. Джин улыбается в его шею и отпускает. — Потрогай меня. Юнги кладет руку на сильное бедро и наклоняется вперед. Сокджин горячо дышит ему на ухо, сжимая в своих объятиях, и вот он — ответ. Это отличается от секса с девушкой настолько, насколько только возможно. Кожа Джина — не бархат, даже немного шершавая, а его твердые от мышц ягодицы не похожи на мягкие попы девушек, которых привозят в номера на свидания. Юнги с Джином устроили свидание самим себе, и, пусть Юнги боится этого контраста, его сердце все равно бьется, как ошалелое. Сокджин не врал — быть с парнем адреналин, и еще какой. Дело ясное, осторожничать и притворяться нежным не стоит. Юнги грубо хватается за его задницу почти со шлепком, Джин покусывает его грудь. — Юнги… Юнги, да. Юнги забывает все внутренние протесты. Он редко живет настоящим — только прицельным будущим, но сейчас, в эту секунду, прижимаясь к горячему телу Сокджина, он находится прямо здесь. Шея Юнги мокрая от его слюны, спине почти больно от бесцеремонных рук, член крепко зажат между их бедрами. Наверное, сейчас его с Джином не расцепить, хотя все время их знакомства до этого — именно сцепка была невозможна. Вокруг да около приятельства, только и всего. А сегодня ночью оказывается, что Джин мягкий и гладкий внутри. Юнги размазывает свою слюну по его коже, двигает рукой медленно, но настойчиво. Джин постепенно оседает, становится податливым, как зефир, тяжелеет телом. «А, а, а», — бьется у Юнги в ушах. — Перевернись, — низко говорит Юнги, проваливаясь в попытке шепота. Его голос разрезает ночь, подтверждая, что все вокруг настоящее. Джин гулко вздыхает и переворачивается на другой бок. Он прижимается ягодицами к Юнги и ничего не ждет долго — сам вводит в себя его член. Нет, не те девушки, с которыми бывает Юнги. Ким — катастрофа — Сокджин. Сегодня он хочет быть быстрым, но пульс его сердца все же быстрее. Юнги напрягается всем телом, одну руку подложив под их головы, а второй схватившись за бедра Сокджина. Он толкается, и толкается, и толкается, стараясь не издавать лишних звуков, пусть это и так соблазнительно: прижаться губами к его затылку и застонать во весь голос. Проверить, понравится ли. — Юнги, ай… Давай, ты сверху, — просит Джин, и Юнги поднимается, чтобы оказаться над ним, — Блять! Вот так, да. Сокджин не стонет, а мычит в свою подушку, как бывает во время еды. Он вскидывает свои бедра вверх, подмахивая Юнги, его поясница теперь напряжена. Юнги кладет на нее свою руку, чтобы снова расслабить, но вместо этого вдруг грубо шлепает Джина по ягодице. На пробу. Джин стонет. Юнги не знал, что будет сосредоточен еще и на нем. Он думал, последствия любопытства швырнут в него этот случайный секс, размажут осознанием еще во время процесса, выжгут щеки стыдом. Он боялся коснуться. Но теперь, когда Джин раскачивается под ним, такой привлекательно сытный… Любопытство удовлетворено сильнее, чем можно было рассчитывать. Юнги смотрит на Джина. Из-под двери свет коридора дает только мягкие отсветы, придает миру рельеф, но Юнги уже привык к темноте, и он впервые так сильно хочет то, что в ней находится. Джин такой же гедонист, как и всегда. Еда, алкоголь, секс — он жадный и нетерпеливый. Джин заставляет Юнги двигаться быстрее, наклоняться до упора, играть и выигрывать. Покручивать бедрами. Снова шлепнуть. Юнги четко чувствует, что не вывозит, когда Сокджин всё не успокаивается, в то время как сам он уже готов закончить. Он наваливается на Джина всем телом и шепчет в его ухо так грубо, как только может: — Дрочи себе. Он не знает, улыбается ли Джин на его выпад, может ли вообще сейчас улыбаться, но он вздрагивает и унимает бедра. Юнги толкается вперед еще пару раз и останавливается, выжидая, что будет дальше. — Можешь кончить на… Задницу или на спину, — подает сиплый голос Джин, — а я… Так, сюда, похер. Юнги дрочит себе и кончает белыми полосами по дрожащим мышцам спины. Потом и сам Сокджин падает, расплывается по простыням, пытается собрать свое дыхание. Юнги отшатывается от его кровати и ищет салфетки. Возня заканчивается ярким светом и звонком горничной с просьбой принести еще простынь. Юнги мог бы и посмеяться, но не находит на это сил. Он чувствует надвигающуюся тучу апатии и опустошенности и ловит взгляд Джина, пока вертит в руках сигареты. — Иди в душ, я покурю в окно. Ночью они расходятся по своим постелям, но оба, верно, не спят. Юнги ощущает вкус кожи Джина на своих губах, а потому снова шепчет сквозь темноту: — Ты же знаешь, что я — не гей. — Знаю, — отзывается тот, — но надо же было как-то тебя успокоить. Твои мысли очень опасные. Юнги заглядывается на месяц в окне и думает, что это Джин — опасный. В сотый раз становится удивительно, как он вообще смог ужиться с этой опасностью. Как получилось раскрыть столько граней (не хочется думать о том, сколько осталось еще), коснуться руками, приблизиться на весь свой предел. Сокджин может куда больше, но Юнги осознает, что сам он уже закончился.

***

Эта история случилась довольно давно. Юнги не знает, вспоминает ли об этом Сокджин. Тогда он бросил полу-шутливое «обращайся, если снова захочешь» и легко вернулся к исходному состоянию их общения. Редким разговорам наедине, ужинам, шутками и перепалками, когда нужно изображать из себя реальных людей. Джин вернулся, но Юнги… Пока что не смог. Ночь — он коснулся Сокджина, каждый день после — побег. К работе, к другим мемберам, к экрану телефона, к другой марке сигарет и истокам — девушкам. Юнги чувствует, что потерял ту нитку соседской связи. Он больше не ощущает комфорт и спокойствие в их общей спальне, не спит так крепко, как ему спалось до случившегося. С того момента их клубок начал развязываться, но Джин больше не пытался помочь — смирился. Оставил подмогу для быта: подать-принести, сказать дежурное «не кисни», найти траву и вовремя замолчать, когда Юнги кроет. А его, бывает, кроет довольно сильно. Но Юнги молчит и больше не любопытствует. Не то чтобы у него чешутся руки, у него чешется сердце. От вошедшего в него беспокойства и навязчивого чувства страха: чешется, чешется, чешется. В этот раз Юнги решает справиться сам. На самом деле, у него нет других вариантов. Любопытство сгубило кошку Юнги. Теперь они живут вообще порознь — в новом доме для каждого уготована своя комната, да и на выездах хватает денег на отдельные номера. Юнги знает, что должен чувствовать радость и облегчение. Проблема зарождается в мысли, что теперь ни одиночество, ни даже компания Сокджина, этого не принесут. Он разрушил все сам, позволил себе упасть в этот хаос, выбросил свои цепи, получил неприятный сюрприз в коробке. Джин все это время был прав. «Всё на свете может разрушиться за секунду». Наверное, в ту ночь Мин Юнги был близок не к Ким Сокджину. Он был близок к себе самому, но год спустя он уже уверен — этого не повторится.