Шахматы и намеки

      Витинари смотрит на него с этой его чертовой патрицианской ухмылкой. Ваймс старается ответить ему хмурым командорским взглядом, но задача оказывается невыполнимой.       Партия проиграна. В этот раз — безнадежно, в опостылевшие три хода.       — Я должен расценить это как капитуляцию?       Ваймс пожимает плечами и лениво мажет взглядом по сложному переплетению абрисов фигур на доске. Они отбрасывают плотные угловатые тени, и желтоватые «белые» в неверном свете затухающего камина мало чем отличаются от коричневатых «черных».       Впрочем, как и всегда — суть далеко не только в освещении.       Ваймс до сих пор терпеть не может эту коварную игру манипуляторов и провокаторов, ложью и тонким расчетом проникнутую до самой сути.       И до сих пор играет, наплевав на поражения, становящиеся все разгромнее и отчаянней с каждым разом, потому что договор ставит выше собственного удовольствия.       В первый раз он оказался перед этой доской в хмурый дождливый вечер, скучный до тоски. Фигуры, расставленные щепетильно ровными рядами, казались с непривычки какими-то важными незнакомцами.       — Почему бы тебе не составить мне компанию? Если выиграешь, я, так и быть, перестану называть тебя командором и требовать носить шлем с перьями, — улыбнулся тогда Витинари из-за непроницаемой преграды длинных сплетённых пальцев.       Ваймс хмуро посмотрел на него. Соблазн был велик, но ставки наверняка выше.       — А если проиграю?       — Это случится в любом случае. Попробуй сыграть против статистики.       Так на кону, ожидаемо, оказалась гордость, уязвленная снисходительной, заведомо небрежной улыбкой, и невытравляемый из человеческой сущности азарт, смешанный с желанием указать другому на его промах. Хотя бы на один. Хотя бы раз.       Ваймс рискнул: и каждый день на протяжении пары недель упрямо терпел усмешки и покровительственно-раздражающее «ну, в следующий раз получится», бросал короткие пристыженные взгляды в перерывах между ходами, ошибался, хаотично подбирал неясные стратегии — пока не понял, что ловушка была проста, незатейлива и до того отвратительно действенна, что била по самолюбию грубее любого нелепого поражения.       Витинари приучил его быть рядом — и, выходило, по его, командора Сэмюэля Ваймса, собственной воле. Дурные привычки формируются быстро. И почти не лечатся.       А затем в какой-то роковой момент становятся частью тебя самого.       И потому «капитуляция» — слишком жестокое слово, чтобы с ним согласиться. В нем нет и намека на альтернативу.       Витинари поднимается на ноги, на ходу осторожно снимая с доски белого короля, и проходит мимо; Ваймс провожает его взглядом, который предательски задерживается где-то на уровне чужих бедер, над верхней кромкой высоких сапог. За плотной тканью, он знает, — до сих пор тревожащие тупой болью шрамы. Должно быть, ужасно раздражающие: сдерживающие, сковывающие, запрещающие. Должно быть, с ними тяжело было свыкнуться — особенно такому, как он, с его манией контроля, привычкой быть одновременно везде и кошачьей ловкостью, с детства въевшейся в тело. Витинари никогда не жалуется. Но иногда, и все чаще, в его походке мелькает усталая хромота, не скрытая резким стуком трости, — и Ваймс при каждом подобном случае стискивает до боли кулаки, останавливая как поднимающуюся злость на самого себя, так и невозможное желание помочь, хотя бы в оправдание за то, что не успел защитить.       Ваймс не может вспомнить, когда успел проникнуться настолько, что его дискомфорт стал воспринимать за собственный, но не следить с завороженным вниманием за чужими движениями не может — то ли привычка, то ли въедливый до неприличия интерес заставляют схватывать каждый жест, как сложный символ в тайнописи чужих намерений.       А ещё — и это уже мало напоминает обычное участие к другому — у Витинари умопомрачительно длинные ноги в этих чёртовых сапогах. Ваймс знает об этом на собственном опыте: уже не раз его ум помрачался, отвлекался и уступал место совсем другим способам управления телом. Чаще всего это приводило к проигрышу; однажды фигуры даже были снесены на пол одним эмоциональным ударом. Тогда в чужих глазах не отразилось ни страха, ни злости, ни постыдного разочарования — только заинтересованность и что-то до жути напоминавшее восхищение.       Точь-в-точь, Ваймс уверен, такое же всепоглощающее, как в его собственном взгляде, когда обычное наблюдение срывается под напором терзающего любования, принять в себе которое почти невозможно.       Потому как к Витинари, в общем-то, не дозволено даже прикоснуться — и, что сложнее, не дозволено самим собой.       Ваймс успокаивает себя только тем, что в этой обители позволяет себе курить, не удосужившись спросить разрешения. Жмёт зубами горький табак, отгоревшую спичку прячет назад в коробок. Витинари не возражает — бросает на поднимающийся к потолку плавными волнами дым взгляд прищуренных глаз и отворачивается, как ни в чем не бывало.       Часы, отбивая хрипло новый час, напоминают, что пора отсюда выметаться. Город засыпать и не собирается, лишь меняет вслед за светилом расцветку одежды.       А Ваймсу — он признает это с недовольством, но неожиданным облегчением, — уходить не хочется. И Витинари — тоже.       Ваймс в этом уверен — и чем больше наблюдает за его отстраненной фигурой, не бросающей ни единого взгляда на доску, тем определеннее.       Он глубоко вздыхает, опускает расслабленные руки вдоль подлокотников кресла и замечает ровно и тихо, без попытки оправдаться:       — Нужна другая ставка.       — Неужели? — Витинари спрашивает без издёвки — скорее задумчиво тянет, смакуя смыслы слов, и глядит на огни ночного города за окном. Силуэт его тонкой фигуры на фоне темно-серого затянутого газовой дымкой неба кажется верхом изящества, таящего смертельную опасность, — и дело не только в быстрых руках, способных орудовать кинжалами ловчее любого молодого и самого перспективного убийцы. — Есть что-то, чего бы ты хотел больше?       Без уточнения: «от меня» или «среди того, что я могу сделать», — будто для него не существует ограничений. Как факта. Иллюзией всесилия он никогда не упивался, предоставляя упоение другим — чаще всего тем, кто от подобного переживания ненавидел его с каждым днём всё больше, — но не пользоваться не мог.       — Я сыграю за то, чтобы никогда больше сюда не приходить.       Витинари оборачивается; Ваймс внимательно вглядывается в изменение настроений на его лице и все же улавливает то, что предвидел — мелькнувшее на какую-то жалкую пару секунд тревожное опасение. Витинари отводит взгляд, ведет плечами, ступает на полшага ближе, стараясь игрой теней на лице скрыть проскользнувшее, и тем только сильнее убеждает Ваймса в собственной правоте: то был кратковременный испуг человека, вдруг осознавшего, что может потерять нечто дорогое. Что-то, что привык считать своей личной слабостью, — редкой, возможно, и вовсе единственной, и оттого особенно дорогой.       А затем Витинари замечает запрятанный подвох, умело укрытый интонациями и грозным предостережением. И не справляется с довольной улыбкой, отворачиваясь и складывая на груди руки — длинные бледные пальцы, сжимая черную ткань, почти светятся. Поражение он признает, покорно опуская голову.       Ваймс с ухмылкой отмечает, что кое-чему — и важному — всё-таки научился.       — А если проиграешь?       Только прямые просьбы они оба так и не освоили.       — Разве я играю не против статистики?