#writober

      … а если бы ушёл раньше, как сделал практически весь участок, был бы уже сто раз дома.       — Вы знаете, я не хочу наговаривать…       Пил бы бурбон из пузатого стакана сидя в любимом кресле, смотрел бы глупые телешоу и, вероятнее всего, ел бы невкусную деревянную пиццу из доставки.       — Но, кажется, в соседней квартире творится что-то неладное.       Персиваль Грейвз откидывается на спинку стула, тяжело вздыхает и наклоняет голову.       — Почему вы так решили?       Этот мужчина, Якоб Ковальски, доверие… внушает. Он не выглядит безумцем, он не выглядит просто мудаком, что хочет выселить надоевшего соседа, он искренне напуган. Сидит напротив, с другой стороны стола, вытянувшись по струнке, напряжённый, нервный, и смотрит прямо Персивалю в глаза.       Как на спасителя какого-то, честное слово.       «Шизофреники как раз заинтересованы в том, чтобы им верили. Стоит быть начеку».       — Я… вы знаете, я прихожу с завода поздно.       Мистер Ковальски наклоняется. И голос понижает.       — И очень, очень часто слышу, как прямо за моей стеной кто-то воет нечеловеческим голосом.       И начинает судорожно кивать, будто он китайский болванчик. Персиваль останавливает его одним только жестом и трёт виски.       Приступ мигрени находится где-то буквально в паре шагов. Ещё немного полубезумного бреда, и…       — Каким это нечеловеческим голосом? Как воет?       На осознание собственной ошибки уходит непозволительное количество времени. Мистер Ковальски весь собирается, подбирается, набирает полную грудь воздуха и откровенно начинает подвывать. Эмоционально так. С чувством с толком с расстановкой. Со вкусом.       Персиваль флегматично наблюдает, как мир перед его глазами раскалывается первой вспышкой мигрени ровно пополам, а за ней следует тут же вторая, и — три четверти. От затылка растекается тупая, ноющая боль.       — Я понял, спасибо.       Он не замечает, как рявкает; вой действительно прекращается. Мистер Ковальски сжимается весь на своём стуле, едва ли не слившись с ним воедино, — помешали, видимо, только его внушительные размеры — и теперь смотрит ещё более испуганно.       Да чёрт возьми.       — Хорошо. Вой. Нечеловеческий.       Голос получается смягчить. Это, думает Персиваль, определённо его победа. Несомненная и безоговорочная.       — А ещё что?       И вот опять! Мистер Ковальски будто бы ждал этого вопроса. Он придвигается ещё ближе, ставит локти ровно посреди стола и шёпотом, словно какой-то секретный агент Её Величества, произносит:       — А ещё я видел… это.       Это.       Вау.       — Что вы видели?       — Ну… это.       Если его сейчас выгнать, есть возможность успеть на вечерний повтор первого «Властелина колец».       — Оно было такое… маленькое. Чёрное. Пушистое. Похожее на крысу или хомяка одновременно, но точно не они. Я видел.       Персиваль вздыхает невероятно тяжело. Вздыхает и качает — своей больной — головой.       — И что… оно делало?       — Ело мои серебряные ложки!       Господи благослови.       Персиваль лезет в карман за таблетками и тяжело вздыхает.       — Ложки.       Мистер Ковальски вновь кивает — и вновь чрезвычайно активно.       За окном неторопливо опускаются на землю облетающие осенние листья, накрапывает мелкий дождь, и последние прохожие спешно забегают в подъезды, укрываясь от вечерней непогоды.       — Расскажите подробнее.       Вечер будет долгим.