О странных снах

      Когда боль неожиданным спазмом сковывает грудь и настигает Тони по дороге к гостям, важность грохочущей на первом этаже вечеринки отходит на задний план.       Старк стягивает галстук дрожащей рукой, судорожно вдыхает и опускается по стенке на пол. Закрывает глаза и попробует дышать глубоко и ровно, про себя считая до десяти.       Такое случается не в первый раз — и даже не во второй. И это совсем не похоже на панические атаки, от которых Тони излечивается благодаря Пеппер. Это поднимает из низа живота волну жара и льдом застывает на рёбрах. Это с каждым вдохом усиливает рвотный позыв. Это отдаётся зудом на стыке кожи с холодным металлом и заставляет болезненно-быстро сжиматься сердце.       Всё началось где-то месяц назад, после той лабуды с Киллианом, и Тони до сих пор не соизволил уделить должного внимания своему здоровью — всё отмахивается, мол, само рассосётся. Да и Джарвис говорит «не вижу никаких отклонений в жизненных показателях, сэр» и «смею допустить, с вами всё в порядке», а Тони Джарвису доверяет и решает, что обращаться за помощью ни к кому не будет. Раз уж ИскИн не смог выявить причину боли, то разве сможет простой человек?..       И Тони думает, это — фантомные боли на почве стресса, подкрепленные памятью об операции, лишившей его куска грудины. Конечно, никто не может эту догадку подтвердить или опровергнуть, вот и остаётся злиться на чрезмерную чувствительность, которая раньше, по крайней мере, сильно не беспокоила — и, нет, на самом деле, всё не так плохо. Жить можно.       На анальгетиках и без стрессов — можно. Теоретически.       На практике — не получается.       Потому что на практике Тони непомерную усталость прячет за блеском горящих глаз, горечь и страх — за белоснежной улыбкой, хотя, на деле, хочется зубы до скрипа, до крошева стиснуть. Только вот это ни черта не поможет, болит-то не за зубами и не в радужках глаз — болит-то в груди, там, где бьётся сердце, беспокойно и с переменчивым постоянством, бьётся, тем не менее, всем назло. Бьётся и болит, чёрт бы побрал сдающие нервы. А также ядерный синтез, проклятых террористов, долбанную шрапнель и белые таблетки обезболивающего, которые так и тянет поменять на что-то серьёзное и которые, к слову, не особо помогают — боль всё равно раз за разом застигает врасплох.       Как сейчас, например.       Сердце у Тони ухает в горле, в ушах звенит, и он точно знает, что, если попробует подняться, упадёт без сознания.       — Тони? Что… о Господи, Тони, опять?       Голос — до дрожи знакомый, силуэт в дверях спальни — расплывчатый. Тони хочет сердито спросить что-то вроде «а ты кто, чтобы говорить мне «опять» таким тоном?», но получается только издать слабый стон.       — Так, всё в порядке, я здесь, я здесь, — мужчина, пугающе похожий на Старка, присаживается возле Тони и тянется рукой к его лицу, но учёный отстраняется. Попытка привстать на локте вызывает предобморочное потемнение в глазах, и Тони обмякает в полу-лежачем положении, хмуро глядя на незнакомца. Ему требуется пара минут, чтобы успокоить сбившееся дыхание, и, когда начинает говорить, голос у него недоверчиво-сердитый, будто обиженный, как у ребёнка, который не может понять, в чем заключается фокус.       — Ты... моя галлюцинация?       — В той же степени, что ты — моя, — Роберт хмурится, ведь, право, ни разу раньше Тони не задавал ему этот вопрос. И вообще никакие вопросы не задавал. Обычно Старк встречал его вымученным смешком и хриплым «а, это ты» или «я уж думал, ты не придёшь» и вёл себя так, словно появления Роберта рядом во время очередной панической атаки или нервного срыва — нечто само собой разумеющееся. Но сейчас… — Меня, эмм, меня зовут Роберт. И я не причиню тебе вреда.       — Ты выглядишь так же, как я.       — Ну, скорее, это ты выглядишь так же, как я.       Несмотря на беспомощное состояние, на лице у Старка неизменный вызов — красной строкой бегущее «врежь мне по лицу, если не трусишь», и, стоит признать, многие сейчас с удовольствием врезали бы ему по лицу, но только не Роберт. Улыбка Дауни-младшего обезоруживает, а сам он абсолютно уверен в том, что происходящее — его сон. Во-первых, потому что в реальной жизни он не вышел бы из спальни Тони Старка, чтобы найти самого Тони Старка мучающимся от очередной вспышки боли. Во-вторых, потому что с наркотиками он давно завязал, а, значит, подобное может случиться только во сне. В-третьих, потому что помнил, как ложился спать у себя дома перед тем, как открыл глаза в незнакомой спальне. Ну и в-четвертых, потому что ему всегда снится Тони после съёмок, и каждый раз он обязательно из-за чего-то страдает, а Роберт обязательно приходит ему на помощь.       И сейчас он обеспокоенно спрашивает:       — Это паническая атака? Так, Тони, сконцентрируйся на мне. Подумай о…       — Это не паническая атака, — слова отдаюся в груди новыми спазмами, и Старк морщится, прежде чем снова попробует подняться. Роберт подставляет плечо. — Черт. Мне… нужно…       — Лечь, я полагаю.       Тони чертовски не нравится, когда кто-то решает за него, но ввиду крайней дерьмовости своего состояния даже не спорит. И не думает, что это в любом случае чрезвычайно глупо — ругаться со своей галлюцинацией.       В спальне царит прозрачная темнота и дышится на удивление легко. Тони чувствует слабый прилив успокоения: кровать он, отныне и вовеки, делит с одной только Пеппер, а эта удивительная женщина превращает для Старка безжизненно-одинокую спальню в одну из немногочисленных зон комфорта.       Тони стискивает пальцами рубашку и неуклюже расстёгивает верхние пуговицы, когда тёплое облегчение колет грудь, а Роберт требовательно давит руками ему на плечи, заставляя сесть на кровать.       — Мне надо…       — Успокоиться, — Роберт садится сзади, и Тони возмущенно дёргается, чем вызывает нестерпимую головную боль. — Да ладно тебе, расслабься. Я же сказал, что не причиню тебе вреда.       — Что ты делаешь? — тёплое дыхание актёра задевает волосы на затылке, вызывая мурашки, и Тони ежится. Думать трудно, потому что голова из-за приступа пустая и тяжёлая, а по плечам, наоборот, медленно разливается приятное тепло.       — Просто массаж, — руки Роберта мнут плечи уверенно, и это… пожалуй, Тони это нравится. Да, ему это определенно нравится, но куда важнее кажется вопрос, не поехал ли он окончательно крышей, раз получает удовольствие от воображаемого массажа? — Я увлекаюсь шиацу. Это терапия, основанная на теории циркуляции энергии ци. Разные практики, которые объединяются японскими техниками массажа. Что с тобой, Тони? Это сердце? Тебе стоит обратиться к врачу.       — Это не сердце, и врач тут не поможет, — Старк прогибается вперёд и скидывает руки актёра со своих плеч. — Джарвис!       — Я вас внимательно слушаю, сэр, — отзывается ИскИн, а Тони встаёт с кровати.       — Можешь убирать свою голограмму, и больше никогда — слышишь? — никогда не делай голограммы с меня. Это отвратительно, просто ужасно. Я чувствую себя психопатом.       — Не понимаю, о чём вы, сэр.       — Смеешься надо мной? Кстати, как тебе удалось сделать его ощутимым? Какое-то влияние на сознание или…       — Тони, я не голограмма, — Роберт тоже поднимается, встает перед Старком. Джарвис вставляет:       — Сэр, мисс Поттс спрашивает, когда вы присоединитесь к вами же устроенному торжеству. Что прикажете ей передать?       Тони делает шаг назад, и комом в горле встаёт параноидальный страх из-за чрезмерной автономности этой… голограммы? Галлюцинации?       Неожиданно возобновляется боль в груди, и Старк, морщась, оседает на кровать, хватает и тянет на себя шелковое покрывало. Роберт подхватывает учёного, помогает улечься и, пока Тони беспокойно поскуливает, вжимаясь в подушку, поднимает голову к потолку:       — Джарвис, передай мисс Поттс, что лентяй Фьюри повесил на меня одно срочное дело, связанное со Мстителями, поэтому я задержусь. Скажи, ничего опасного, это ненадолго. И не тревожь меня, пока не позову.       — Как скажете, сэр.       — Это невозможно, — бормочет Старк, а Роберт кладёт руку ему на лоб. Ладонь у Дауни-младшего призрачно-холодная, когда лоб у Тони, наоборот, горячий, горячий настолько, что страшно обжечься. — Перестань трогать меня.       Старк перехватывает запястье Роберта и отводит его руку в сторону, а затем спрашивает напряженно:       — Кто ты?       — Иногда ты таким идиотом бываешь, Тони. Я ведь уже раза три сказал: я актёр. В кино играю, м?       — Никогда не слышал об актёре с моим лицом, — Тони ясно даёт понять, что, несмотря на ноющую боль в районе сердца, не угомонится без объяснений.       А Роберт только вздыхает: встречи со Старком во снах всегда странные. Впервые изобретатель приснился ему в день, когда Дауни-младший завершил съёмки второго «Железного человека». Тони в том сне выглядел сильно старше, чем в первом сольнике, вел себя куда более спокойно и по-взрослому, а паническая атака застала его в супер-навороченной лаборатории, в которой Роберт никогда не бывал раньше. Старк тогда больше отшучивался, чем пытался себе помочь, и смотрел на актёра благодарным, но чертовски уставшим взглядом.       Затем, в каждом новом сне, Тони становился всё моложе, а Роберт — старше. Самыми тяжелыми были сны в период жизни Старка после «Гражданской войны». Это было чем-то похоже на доведённый до фарса сериал, где в каждой серии психически раздавленный главный герой встречает своё заботливое альтер-эго — Тони метался, как птица в клетке, кричал, молчал, пил, истерил, изобретал и уничтожал, а Роберт просыпался разбитым и помятым ровно до тех пор, пока эмоциональное состояние Старка не возвращалось к какой-никакой норме.       И вот сейчас… сейчас Роберт заканчивает съёмки четвёртых «Мстителей» и видит Тони почти что в начале пути. Сегодня был последний съёмочный день и, судя по реакции Старка, его первая «встреча» с Робертом, а это, должно быть, значит, что круг замкнулся, но дальше — дальше-то что?       Впрочем, об этом Роберт думать не хочет.       — Представь, что есть другой мир, — говорит он наконец. — Иная реальность, где ты — всего лишь персонаж комиксов, по которым снимают фильмы. Разумеется, кто-то должен играть тебя, и… вот. Это я. Я тебя играю.       — Так ты… из другого мира? — Тони уточняет насмешливо. — Как инопланетяне? Или… — запинается, моргнув, с силой сжимает чужое запястье, судорожно вдыхает, и мысли в голове рассыпаются, как карточный домик. Тони начинает мелко трясти, он сжимает зубы, жмурит глаза и дышит часто-часто, когда сосущая боль в груди усиливается. — Черт.       Роберт заметно напрягается. Ну, конечно, «другие миры» — для Тони, для этого Тони, прекрасный триггер. У актёра по позвоночнику пробегает холодок, хотя из таких ситуаций он вытаскивал Старка не раз — как бы иронично это не звучало — но сейчас чувствует себя абсолютно беспомощным: учёный крепко держится за его руку, словно это его спасательный круг, единственная надежда, и отпускать явно не собирается, как ребёнок, боящийся потерять родителя в толпе.       Роберт почти паникует. Но знает: Тони надо отвлечь. Это всегда срабатывает.       — Эй, слушай, хватит думать о Нью-Йорке. Что за торжество ты устроил? Очередная вечеринка, да? Будет очень обидно, если ты на неё не попадешь из-за какой-то панической атаки. Хотя, к слову, до этого было что-то другое, так? Может, всё же расскажешь?..       — Может, всё же помолчишь? — Тони пытается быть резким, грубым, но получается у него так себе: одной рукой держа Роберта, а другую прижимая к груди, жмурясь и пытаясь дышать, он точно не похож на высокомерного задиру.       — Я не собираюсь молчать, — Роберт бросает взгляд на прикроватную тумбочку в поисках таблеток или ещё чего-то, что может помочь Тони успокоиться, но там ничего нет. — Я собираюсь говорить с тобой и заставить тебя говорить со мной. Это, вроде, называется психологическое переключение, да? Когда ты…       — Понятия не имею. Можешь, пожалуйста, на минутку заткнуться?       — Нет, мой рекорд — три секунды. Так что с тобой?       Тони открывает глаза и смотрит на Роберта с досадой. Раздувает ноздри, зубы сжимает так, что видны желваки, но рука у него перестаёт трястись, и он действительно переключается на надоедливого двойника — отвязаться всё равно не удастся, он уже понял, что не единственный тут упёртый.       — Раз ты играешь меня, ты... ты должен знать.       — Вот именно, Тони. Мне не нравится, что я до сих пор не в курсе, что с тобой происходит. Это же сердце, да? Ты уже вытащил шрапнель из груди?       — Должен был?       — Вначале ответь.       — Нет, не вытащил. И это не было… не было сердце, — Тони сглатывает, снова закрывает глаза и легонько постукивает пальцами по просвечивающему через рубашку реактору. — Эта малышка.       — Реактор? — в голосе Роберта звучит неподдельное волнение. — Снова? Он… убивает тебя?       — Нет, он ни при чём. Дело в шрапнели и… операции. Это… фантомные боли…       — Они начались просто так, спустя столько лет?       — Они начались ещё в Афганистане, но… — делает глубокий вдох. — Сейчас… обострились. Я как будто… как будто чувствую этот осколок… движущийся… к моему сердцу.       — Значит, на самом деле ты в порядке? — Роберт удачно скрывает облегчение за смешком. — Черт, я уж думал, всё совсем плохо. Как же надо нервничать, чтобы проявлялись такие сильные фантомные боли? Хотя, чему удивляться, ты всегда был той ещё королевой драмы, — Тони слабо улыбается, и Роберт выдыхает. — Тебе беречь себя надо, Старк. А то загоняешь себя… и как будешь спасать мир, умирающий от болей в груди?       — Не дождутся. Так что… что ты говорил насчёт шрапнели? Я должен… её вытащить?       — Не должен, но вытащишь. И я не могу тебе об этом рассказывать, вообще-то, ты же сам знаешь про всякие пространственно-временные континуумы и прочее.       Какое-то время Тони молчит, его дыхание постепенно становится размеренным и спокойным. Старк выпускает руку актёра, несколько расслабляется и полу-вопросительно полу-утвердительно произносит:       — Ты из будущего, — приоткрывает глаза, щурясь внимательно и недоверчиво. — Расскажи мне.       — О чем, о будущем? Ну-у, — Роберт трёт пальцами покрасневшее запястье и пожимает плечами. — Там всякое… случается.       — Угу, ну да, ясно. Скажи, я ведь вмажу однажды Роджерсу, да? А то мне кажется, он нарывается. Мистер А-Кто-Ты-Без-Костюма… так и норовит залезть мне в штаны!..       — Поживёшь — увидишь.       Тони недовольно хмыкает.       — Значит, ты не собираешься ничего рассказывать.       — Пока ты не знаешь будущего, ты имеешь возможность его изменить, — Роберт мысленно хвалит себя за изречение такой мудрости. Конечно, он слышал эту фразу миллион раз во всевозможных вариациях, но, кажется, впервые по-настоящему понял её суть. — Сам всё узнаешь и поймёшь, когда придёт время. Всё великое достигается методом проб и ошибок…       — Говоришь, прямо как мой отец.       И Роберт молчит. Он не знает, как реагировать на такую реплику — это намеренное оскорбление или констатация факта? Роберту хочется верить, что второе, но он не знает наверняка и сейчас смотрит на Старка, осознавая: это так чертовски странно, что он не знает, о чём думает этот человек. Особенно, если учесть, что этот человек — персонаж, которого он играет.       — Это… плохо?       Тони поджимает губы. Подняться из лежачего состояния он не решается, пока слабнущая боль в груди не исчезнет окончательно, поэтому смотрит на Роберта снизу вверх с деланным осуждением.       — Твои работодатели в курсе, что взяли на мою роль дилетанта? Ты никогда не вживаешься в персонажа, или только мне так повезло?       Роберт делает глубокий вздох.       — Я не играю ненависть.       — А я не испытываю ненависть. Я уже большой мальчик и вырос из детских обид.       — Да кому ты врёшь, Тони? — Роберт легко усмехается, а Старк недовольно фыркает и снова начинает сминать рубашку пальцами. — Ничего ты не вырос, ты до сих пор пытаешься понять, почему рядом с отцом всегда чувствовал себя… пристыженным? О, ты стеснялся быть собой, потому что он говорил тебе, что ты должен быть лучше. Готов поспорить, ему не нравилось, как ты одевался, как себя вел и на что тратил время. Ему не нравились твои увлечения, и ты всегда думал, что он не считал тебя достойным сыном. Я имею ввиду, достойным сыном Говарда Старка, — выдерживает паузу, и Тони закусывает губу. — А ты ненавидел рамки, в которые он пытался тебя впихнуть. И все разговоры с отцом только усиливали чувство неполноценности, хотя, на самом деле, мы оба знаем, что он не был таким извергом, каким кажется по твоим рассказам.       Старк хмыкает, но Роберт прекрасно видит, как он пытается скрыть довольную ухмылку.       — Ладно, признаю. Ты не так уж плох, — чуть помолчав, Тони добавляет:       — Мы с отцом иногда общались… нормально. Он меня даже за что-то хвалил, но, во-первых, всё меркнет перед тем, как он демонстрировал своё неудовлетворение мной. Я должен был быть идеальным сыном из его идеальных грёз, а оказался бракованной игрушкой. Этаким... неисправным механизмом. Разочарованием, вне зависимости от моих достижений. А во-вторых, отец никогда просто так со мной не говорил: не узнавал, как у меня дела и с кем я вожусь, не давая этому оценки. Возможно, он хотел, чтобы я подыхал со скуки и одиночества в мастерской, днями и ночами изобретая что-то достойное фамилии Старк, но я вместо этого ходил на дискотеки, спал с красивыми девчонками, прогуливал уроки и вёл себя в точности до наоборот. Хреновый я был сын, соглашусь, но и отец мне тоже попался не лучший.       — Но ты любил его. И он тебя тоже любил. Знаешь, у меня с отцом тоже особые отношения, да и сам я, наверное, папаша не идеальный, но точно тебе скажу: мой отец всегда безоговорочно любил меня, как я люблю своих детей и любого за них порву. Впрочем, ты это тоже прекрасно знаешь. А злишься совсем на другое, Тони. Ты злишься на ту аварию — потому что считаешь, что твой отец во всём виноват. Потому что, если бы не он, тогда, в девяносто первом…       — Я не хочу говорить об этом, — отрезает Старк, и голос у него внезапно безжизненный, ледяной до дрожи. Он напряженно прижимает ладонь к сердцу, его дыхание снова сбивается, и Роберт взволнованно наклоняется к нему.       — Ох, черт, Тони, я не…       — Проклятая… шрапнель.       — Что ты обычно делаешь во время таких приступов?       — Обычно… ничего, — Тони с трудом выдыхает ответ и жмурится.       У Старка жжёт в груди, зудит вокруг реактора, и Роберт неожиданно-чётко чувствует это адское тепло на себе — чувствует, потому что они с Тони связаны, потому что они — как математическая функция, где в реальности Старк — зависимая величина, а Роберт — аргумент, область определения, переменная, диктующая условие, но во сне — во снах всё всегда наоборот.       И он, слыша пугающий стук в висках, бросается в ванную — белая дверь возле шкафа с одеждой приоткрыта, и Роберт, не сумев найти включатель света, спотыкается о свернувшийся на пороге коврик. Актёр хватается за раковину, чтоб не упасть, и сбрасывает на пол пару стоявших там тюбиков и флакончиков — они падают на мягкий ковёр, а Роберт хватает с сушилки ближайшее полотенце, мочит его холодной водой и, не выжимая, возвращается в спальню.       Старк недовольно ворочается, когда актёр расстёгивает его рубашку, и возмущенно бормочет что-то о ледяных каплях. Он даже пытается сопротивляться, несильно отталкивает Роберта, но тот слишком настойчив, а боль — слишком сильна, и проще взять, да обмякнуть, надеясь, что приступ скоро пройдёт.       А потом на грудь ему ложится холодное полотенце: вода неприятно стекает по бокам, заставляет ежиться, вызывает мурашки, однако ноющая боль, будто испугавшись такой смены температуры, притупляется, и Старк может лишь крепче прижать к себе мокрое полотенце. Роберт, на долю секунды застывший в паре сантиметров над Тони, ощущает вдруг иррациональный прилив нежности и невесомо касается губами чужого лба — на трогательный отцовский жест Тони никак не реагирует.       — Всё будет в порядке.       Теперь всё будет в порядке.       Отстранившись, Роберт устало выдыхает и вытирает лоб рукавом. Он вдруг чётко осознаёт: пока жизнь Тони, куда более беспорядочная и яркая, чем некогда привычная наркотическая эйфория Дауни, идёт своим чередом, Роберт будет с ним рядом. Может, не буквально, но мысленно точно — появится полу-прозрачной тенью во время очередного приступа, положит холодную ладонь на горячий лоб, скажет «всё будет в порядке», и Тони это обязательно успокоит.       Старк будет раздвигать рамки, биться за жизнь и греметь заразительным смехом — он однажды узнает, что у его двойника-актёра в рыжеватых волосах и бороде брызги естественной седины, несколько именных тату по всему телу, включая выведенную символикой Мстителей букву «А» на руке, и бесконечность рафинированной лжи в одном только взгляде, а настоящие чувства, открытые лишь для самых близких, спрятаны на кончиках холодных пальцев, за отшлифованными улыбками и праздным официозом, приправленным капелькой искренности.       Ну а это всё — это совсем другое. Не то, что в духоте трейлера смотреть в зеркало на своё отражение, тонуть в глубине как будто чужих глаз и думать об этом, думать, думать. Не то, что в ответ на стандартное «съёмка-закончена-всем-спасибо-все-молодцы» отстранённо кивать и, собирая разбросанные по столу листы сценария, мысленно ронять «восхищаюсь». Не то, что дружески целовать в щёку Гвинет Пэлтроу, хлопать по спине Эванса или с отцовской улыбкой выслушивать рассказы вечно-восторженного малыша Холланда.       И это совсем не то, что говорить в интервью о переживаниях на съёмках или рассказывать, как он выпотрошен и измотан каждой бедой, рушащейся на Тони, как чувствует каждой жилкой, когда Старка выворачивают наизнанку, как ощущает сплоченность с Тони — сплочённость на сугубо-духовном уровне, что обычно оборачивается забавной шуткой, мол, не подумайте, я не сумасшедший, просто люблю этого парня.       Это всё не то.       Не то — потому что Старк чувствует иррациональное спокойствие рядом со своей галлюцинацией, которая актёр-из-другого-мира, что даже не похоже на бред сумасшедшего. Потому что воображаемый друг, вопреки всякой логике, кажется слишком реальным и слишком… хм.       Родным, что ли?       — Воб… вообще-то… вообще-то, ты срываешь мне крутую благотворительную вечеринку.       Роберт смеется. Негромко, искренне.       — Я рад, что мы поговорили, Тони.       — Хм. Наверное, я тоже? — дыхание у Старка теперь спокойнее, он смотрит на актёра из-под полуприкрытых век, говорит тихо, а Роберт взрывается тысячей новогодних петард от такой таинственной близости.       А потом вдруг чувствует странное покалывание на кончиках пальцев. И по правому боку будто бы начинают бегать мурашки — актёр беспокойно опускает взгляд себе на руки и понимает, что чувствует это всё неспроста.       — Ох, нет.       — Что? — Тони чуть приподнимает голову, пытаясь разглядеть, но Роберт тут же прячет руки за спиной. — В… в чём дело?       — Мне… мне пора.       Тони смотрит с непониманием, когда Роберт неожиданно вскакивает и с каким-то странным выражением лица, полу-болезненным полу-напуганным, движется к двери на негнущихся ногах.       — Ты… в порядке? Роберт?       — Да, конечно, просто… мне нужно идти, — актёр цепляется за дверную ручку в тот самый момент, когда картинка перед глазами начинает плыть, становится нечеткой, как каждый раз перед пробуждением. — Полежи, успокойся, поз… позови Пеппер… и попробуй больше не волноваться.       — Легко сказать, — Тони усмехается ломано, горько; смотрит с лицом потерянного мальчишки и спрашивает вдруг:       — Ты вернёшься?       А ты? — но вместо этого, Роберт лишь солнечно улыбается.       — Конечно, вернусь.       Он не успевает ничего добавить, а Тони — ничего спросить. Дверь открывается, и актёр вдруг рассыпается: Старк не успевает уловить момент, в который Роберт в буквальном смысле исчезает, а вместо него на пороге застывает Пеппер.       — Тони?       Свет из коридора заставляет Старка прищуриться и красивым ореолом обнимает Пеппер со спины. Её глаза блестят беспокойством, и она, не получив мгновенного отклика, целенаправленно движется к кровати.       — Тони?.. Тони, что с тобой?       — Пе-епс… — Старк, сглотнув, выдавливает уставшую улыбку, когда Пеппер с непониманием заглядывает ему в глаза. — Каж… кажется, у нас есть проблемка, — он делает судорожный вздох, и Поттс крепко сжимает его руку.       — В чем дело, Тони?       — Это очень… очень важный вопрос, и ты должна мне помочь. Как… как думаешь… — Старк ворочается на подушке, сползает ещё ниже и, подняв на Пеппер очень внимательный взгляд, спрашивает:       — Что, если мы наконец вытащим эту шрапнель из моей груди?..