Призраки

Цунадэ была дома. Она встретила Наруко в прихожей, чуть заметно хмурясь. Наруко неторопливо разулась, сняла куртку и прошла в комнату, чтобы положить на стол распечатки. После универа она зашла в гости к Тен-Тен. Та снимала квартиру на окраине города, небольшую, но очень уютную. Наруко всего несколько раз была у нее дома. С Тен-Тен она дружила не так близко, как с Сакурой или Хинатой. Общих интересов насчет яойной манги и мороженого, как с Темари, у них тоже не было. Их дружба была совершенно особенной: они обе писали рассказы. Это сблизило их вернее, чем разговоры о парнях или совместная подработка. Преподаватель основ литературного творчества, Джирая, относился к своему предмету не сказать чтобы всерьез. Сам известный писатель, он утверждал, что научить писательскому делу невозможно. Ему можно только научиться. При наличии изначального таланта, естественно. Талант Наруко в его глазах сомнению не подлежал. Может, потому на рецензии к ее текстам Джирая тратил больше всего времени. Он мог жестоко отругать Наруко за рассыпающийся рассказ про девочку с проклятым котом, а другой рассказ, напротив, взять для печати в журнале, главным редактором которого являлся. Литературные задания, которые Джирая давал записавшимся на его предмет студентам, далеко не всегда были простыми. Последнее из них заключалось в том, чтобы взять у начинающего писателя интервью. Наруко и Тен-Тен решили взять интервью друг у друга. Для этого и встретились после универа. Наруко приглашала Тен-Тен к себе, но та отказалась. Все подруги Наруко знали, что ее родственники не любят гостей. Приезжавший изредка прадедушка Хаширама мог сгоряча плюнуть незваному гостю под ноги: он привык, что дома, по крайней мере, ни с кем общаться не приходится. Не особо разговорчивый в быту, прадедушка был незаменим на производстве. На одном из косметических заводов, принадлежавших семье Сенджу, он как-то устроил часовую лекцию про изготовление помады. После этого результативность работы на заводе увеличилась в несколько раз: уж что-что, а мотивировать прадедушка умел. Может, потому и полюбила его Мито, прабабушка Наруко, женщина почти легендарная. Актриса Большого театра, глава подпольной организации «Волны» и, позже, доктор математических наук, Мито познакомилась с Хаширамой во время войны. Она возненавидела его с первого взгляда. Меньше чем через месяц бурная ненависть перешла в не менее бурную страсть. Когда испытываешь к кому-либо сильное чувство, это чувство может легко сменить полярность. Раньше Наруко всегда восхищалась своей прабабушкой и до невозможности красивой историей ее любви. Теперь она не была уверена в красоте этой истории. Повторенная в ее собственной жизни, история Хаширамы и Мито потускнела, поблекла, утратила краски. Так Сай говорил, когда Наруко спрашивала, почему он чаще всего рисует простым карандашом: «Я не вижу красок». Он был всегда одинаковый, Сай. Всегда улыбался. Наруко помнила, как он поправлял ей шарф зимой, чтобы не замерзла. И поправлял, поправлял, поправлял. Заботился — как умел. Он вообще любил заботиться, Сай, обладатель спокойных черных глаз и безукоризненно вежливой улыбки. В глубине глаз Саске жило алое пламя. Первобытное, опасное, хищно-красивое. Саске не улыбался — скалился, и даже не думал заботиться. Это о нем нужно было заботиться. Он требовал внимания, как капризный ребенок, и не получал его. Наруко знала, почему. На самом деле Саске никто не был нужен. Он не интересовался другими людьми, закономерно, что и они не интересовались им. За редкими исключениями, которые нуждались, кажется, во всех, и интересовались всеми. Такими, как сама Наруко. — Где ты была? Такой тон у Цунадэ Наруко слышала нечасто. Обернулась: — У Тен-Тен. Учитель Джирая нам такое задание интересное дал! Тебе бы, кстати, познакомиться с ним неплохо, бабуля Цунадэ, — предложила Наруко. — Авось понравились бы друг другу... Она всегда называла Цунадэ именно так. И только когда ей было действительно плохо, обращалась к ней как к матери. — Наруко, — Цунадэ свела тонкие светлые брови, — нам нужно поговорить. — Мы давно не говорили, бабуля, — согласилась Наруко. — Ты так редко звонишь в последнее время… — На то свои причины, — отрезала Цунадэ. — Важнее другое. Наруко… ты приводила к нам кого-то домой? Какого-нибудь… парня? Последнее слово она произнесла почти со священным ужасом. — Нет, — быстро сказала Наруко. Слишком быстро, чтобы это было правдой. *** Сначала они просто гуляли по городу. — Тебе нужно выходить на улицу почаще, — аргументировала совместные прогулки Наруко, — ты вон какой бледный, совсем свежим воздухом не дышишь. — И ты со мной дышишь, — по тону Саске нельзя было сказать, доволен он этим или, наоборот, возмущен. — Потому что иначе ты сбежишь, — объяснила Наруко. Она, если честно, уже жалела, что составила Саске компанию. Аккурат сегодня Наруко надела новые туфли. Натирали они немилосердно и для продолжительных пеших прогулок не годились. — И снова запрешься в четырех стенах. В самом деле, что за добровольное затворничество… — Я сравниваю себя с собой прошлым, — неясно было, слушал ее Саске или нет. — Ничего общего. Кроме тебя. Глупой девицы в нелепой черной с оранжевым куртке… — Если я правильно помню, я не была девицей, — возразила Наруко. — Я был твоим другом. Саске поморщился: — Не говори о себе в мужском роде. Звучит отвратительно. — Хочешь, я тебе о своем реферате расскажу? — предложила Наруко. — По готической литературе. Саске не сказал ни «да», ни «нет». Сделал вид, что не услышал. Наруко сочла, что у нее развязаны руки: — Слушай. Переселение душ, оно же реинкарнация, если от латыни плясать, или метемпсихоз, если плясать от греческого… — Я знаю, что это такое, — перебил ее Саске. — Я учусь на философии. Бессмертная сущность живого существа, которая перевоплощается снова и снова из одного тела в другое… Чушь это все. — Тогда как ты объяснишь то, что с нами происходит? — Наруко развела руки в стороны, едва не зацепив Саске по носу. — Ой, извини… — У меня есть объяснение, — отозвался Саске с достоинством. — Если встать против солнца в определенном месте, будешь отбрасывать несколько теней. Если заглянешь в ряд зеркал, увидишь несколько своих отражений. Наруко невольно вспомнила гадание на суженого, во время которого Хината увидела Кибу, Сакура не увидела никого, а она сама… — Все, что существует, отбрасывает множество отражений. Люди отражаются друг в друге, тексты отражаются друг в друге, мысли — тоже. Ничего оригинального попросту не существует. Только отражения. Мы — тоже отражения, — Саске глянул на Наруко, — призраки. Только, в отличие от большинства, мы помним, что не всегда были такими. — Не согласна, — возразила Наруко горячо. — Ты говоришь об этом, как я раньше. Так, что сразу ясно: наш мир — несовершенен. Кривое отражение совершенного мира. — Так и есть, — отрезал Саске. — Но тот мир тоже не был идеальным. Мы ведь дрались там, — сны складывались перед внутренним взглядом в единую мозаику, в которой, однако, до сих пор не хватало многих частей. — Сначала на воде… Я помню ярость, испепеляющую, невозможную. Я хотела… хотел тебя убить. Уничтожить. Выпустить тебе кишки, чтобы никогда не ушел от меня… от нас, — Наруко заморгала недоуменно, — помню, что сказал… сказала: мы оба погибнем. Тот мир тоже не был совершенным, Саске. — Там была свобода, — ответил Саске медленно. — И не было страха. — Страха? — Пойти против кого-то. Сделать что-то не так. Ты боишься. Там этого не было. Ты… перед Райкаге. — На коленях, — подхватила Наруко, — просил тебя пощадить. А он не согласился. Я помню свои слезы. Было очень холодно… У тебя потом кровь из глаз шла, Саске. Вместо слез. Страх был и там. — Тогда все тем более бессмысленно, — Саске от нее отвернулся. — Я так не думаю, — возразила Наруко. — Там… слишком ярко все было. Слишком насыщенно, краски… зашкаливали. Не продохнуть, как в снах и положено. В реальности все иначе. — Поэтому ты боишься, что кто-то узнает? Наруко прикусила губу. Никто в универе не знал о том, что после занятий или подработки она встречается с Саске. На парах Наруко по-прежнему сидела рядом с Сакурой и Хинатой, а на Саске даже не оглядывалась. Пусть Сакура оглядывается. Сакура на Саске, впрочем, тоже не смотрела. У нее была своя беда: в Сакуру влюбился ее престарелый сосед. Соседу было хорошо за сорок, у него имелась жена-ровесница и приемная дочь. А вот родных детей не было. Приметив симпатичную студентку, которая снимала соседнюю квартиру, мужчина сначала завязал с ней дружеские отношения, а потом повадился по малейшему поводу стучаться в ее дверь. Сакура, девушка гостеприимная, поначалу пускала. Как-то даже налила соседу коньяка, оставленного уехавшей в горы хозяйкой. Напившись, сосед принялся изливать Сакуре душу. Договорился он до того, что начал просить родить ему сына и обещать за это золотые горы. Жениться не предлагал, конечно. — Вечно ко мне всякие страхолюды липнут, — возмущалась Сакура. — Медом им, что ли, намазано… Хорошо хоть учитель Какаши не такой. — А он… не предлагал… официальных отношений? — пролепетала зардевшаяся Хината. Сакура покачала головой: — У нас с ним не может быть никаких официальных отношений. Он же разведен! За разведенного ни в жисть не выйду. Смотрела она при этом на учителя Какаши как голый на одежду. Наруко побилась бы об заклад, что с каждым днем Сакура влюбляется в преподавателя все сильнее. Саске был отправлен на обочину истории. Наруко не могла сказать, что незаслуженно, и все же чувствовала за него смутное подобие обиды. Возможно, потому и затеяла эти прогулки. — Мне без разницы, если кто-то узнает, — Наруко вздернула подбородок. — Нас с тобой ничего не связывает. — Даже сны? — Тут Саске ее поймал. — Сны… Да, сны, — пробормотала Наруко. — Послушай, у меня есть теория… — Хм. — В ряде традиций существуют представления о том, что цепь перевоплощений для чего-то предназначена, что душа в ней претерпевает эволюцию. Может, мы не призраки, а… нам следует что-то исправить. Не повторять ошибок прошлых жизней, например. — Не драться? — предположил Саске. — Или не трахаться? Наруко остановилась только для того, чтобы поймать на себе внимательный взгляд — и залепить Саске звонкую оплеуху. — Стой, — она собиралась уйти, но Саске удержал ее за руку. — Мы были друзьями, — сквозь зубы сказала Наруко. — Настоящими. Это я помню очень хорошо. Не пытайся… опошлить. Ты все опошляешь, ты… — Есть такое понятие, как дружеский секс. Не слыхала? — Он издевался. — Нет. Грань между дружбой и отношениями слишком тонка, — Наруко освободила руку. — Нет никакого дружеского секса. Но у нас была дружба. Не отношения. — Дружба между мужчиной и женщиной невозможна, — это Саске наверняка вычитал у Ницше. Или у еще какого-нибудь нездорового философа, несчастного в личной жизни. Собственного опыта в сфере дружбы у Саске, очевидно, не было. В этом плане он оставался девственным и невинным, Наруко могла бы поспорить. — Если ты забыл, мы оба были парнями. И мне не кажется, что с тех пор многое изменилось. — Значит, ты все так же любишь Сакуру? А тебя любит Хината. Наруко приоткрыла рот. — Чего?! — Ты не помнишь? В той, другой жизни, — Саске говорил тихо, так, что приходилось вслушиваться в каждое его слово, — ты хотел украсть у Сакуры ее первый поцелуй. Для этого тебе пришлось притвориться мной. А Хината защищала тебя ценой собственной жизни, сказав, что делает это из любви… ты и сейчас с ней под руку ходишь. И слушаешь готическую литературу. Любишь лесбийскую прозу, а? — Они мои подруги, — Наруко покачала головой. — Они, Тен-Тен и Темари. Ты действительно все опошляешь. — Скривилась: — Нет, это невозможно! Прежде чем Саске успел возмутиться или принять замечание Наруко на свой счет, она уже разувалась и стягивала носки, и секунду спустя стояла на асфальте босиком, держа злополучные туфли в руках. — Идиотка, — сказал Саске. Он смотрел на ее натертые ноги с нездоровым интересом. *** — В Средние века и в эпоху Возрождения учение о перевоплощении встречается в Каббале, у Виклефа, у Цвингли, Кардана, Телезия, Джордано Бруно, Франца Меркурия Ван-Гельмонта, — вдохновенно вещала Наруко во время следующей прогулки. Она продолжала готовиться к реферату, а мучить кого-то еще узнанными сведениями решительно отказывалась. Сакуре с головой хватало проблем с соседом, Хината, судя по тому, что краснела даже чаще, чем раньше, всерьез готовилась к свадьбе. С Тен-Тен Наруко говорила о рассказах и иногда — о соревнованиях, которые Тен-Тен не переставала смотреть. Ей нравился молодой гимнаст, Ли, простой парень, благодаря случайности вознесшийся на вершины славы. Наруко казалось, что в нем Тен-Тен видит себя, такую, какой могла бы стать. С Темари говорить о перерождениях смысла не было тоже. Во-первых, она не любила болтать попусту, во-вторых, если уж о чем и болтала, то разве что о новой главе яойной манги, выложенной в Интернете, или о визуальных новеллах с пометкой «БЛ». — Так называемые яойные игры на самом деле ничто иное, как графические романы, — говорила Темари. Она мечтала доказать ценность и современность яойных игр на академическом уровне. Впрочем, эти игры, графические романы, были не только яойными. Темари рассказывала об эроге для мужчин и симуляторах свиданий. — Это настоящее произведение искусства, — утверждала она вдохновенно. — Не все, конечно… Но в идейном плане графические романы построены на синестезии Вагнера. Объединение нескольких видов искусства — вот что это такое! У нас есть картинки — это изобразительное искусство. Есть фоновая музыка — это музыкальное искусство. Есть озвучка текста персонажей — это драматическое искусство, как и анимация, приближающаяся уже практически к кинематографу. Но превыше всего — текст! Текст в графических романах вездесущ. Возможность выбирать куски текста, которые игрок прочитает в зависимости от выбора, вдобавок вводит новую переменную… Это постмодернизм, как у Милорада Павича в его «Хазарском словаре»! Словом, обо всем, что касалось яоя, Темари могла говорить бесконечно. Она, кажется, даже СД-драмы соответствующего направления собирала — о чем Наруко никогда не узнала бы, кабы не общие пары по готической литературе и совместная подработка. Стоило Наруко заикнуться о своем интересе к аниме, как Темари ее чуть не до полусмерти заговорила. Кто бы мог подумать, что яойного и околояойного аниме так много! При подобном разнообразии уже существующих произведений было даже неловко браться за свои, новые. Не браться, однако, Наруко не могла — так же, как не могла не грузить Саске информацией о перерождении душ. Он должен был понять. — В пользу учения о перевоплощении высказывались Дю-Прель, Карпентер, Мак-Таггарт, Зиммель, Метерлинк… Саске смотрел без особого энтузиазма. — Тебе это действительно нравится? Копаться в этой… литературе? — И тебе нравится. Иначе ты не поступил бы на философию. — Я — другое дело. Но ты же рассказы пишешь? Наруко посмотрела недоверчиво. К тому, что к ее рассказам относятся с вниманием, она как-то не привыкла. Цунадэ было все равно, да и прадедушке Хашираме — тоже. В универе рассказами Наруко интересовались разве что Тен-Тен да учитель Джирая. К остальным Наруко не приставала — рассказы не были для нее чем-то особенным, в конце концов. Она писала, как дышала, и не видела в этом ничего сверхъестественного. Обычно события ее жизни запоминались Наруко по большей мере тем, что она писала в указанное время. В рассказы она вкладывала часть себя самой. — Рассказы — это другое. В них я выражаю ту суть, которую вижу вокруг. Когда я читаю что-то, то ищу суть, которую закладывал автор. Или авторы. Так можно проникнуть в суть любого явления. — В этом есть смысл? — Еще какой! Тебе разве не интересно, что мы должны изменить в этой инкарнации? — Нет. И это не инкарнация. Наруко бросила на Саске беглый взгляд, отметила, что выглядит он теперь гораздо лучше, чем раньше, и продолжила: — Позволь с тобой не согласиться. Христианство отрицает возможность реинкарнации, но другие религиозные практики… — Отлично. Поговорим о других религиозных практиках. Например, о буддизме, — кажется, ей удалось достать Саске, и он решил доказать, что недаром переслушивал курсы в универе. — В популярной буддийской литературе можно встретить рассказы и рассуждения о переселении душ. Но буддийская философия отрицает существование души самой по себе, поэтому не признает реинкарнаций. — В буддизме существует понятие сантана, — возразила Наруко, — протяженность сознания, за которой нет абсолютной опоры. Индивидуальной, во всяком случае, — поправилась она торопливо, потому что Саске уже торжествующе прищурился, осознав ее промах. — В сутрах махаяны и тантрах «Я» может выступать в качестве обозначения для «природы Будды». Сантана же сама по себе связана с постоянными изменениями. Эти изменения можно назвать и перерождениями. Сознание блуждает по шести мирам сансары, по мирам сферы форм и не-форм, которые разделены на многие местопребывания. Эти блуждания происходят как во время жизни, так и после смерти, пребывание в том или ином мире определяется психическим состоянием. Местопребывание определяется тем, что было сделано в прошлом, кармой. В момент смерти происходит переход в другое местопребывание в зависимости от кармы. По-моему, перерождения как они есть. — Перерождения — паршивая штука, — сказал Саске. По сути дела ему возразить было нечего. — Их финальная цель — нирвана, забытье. Шанти. — ॐ शान्तिः शान्तिः शान्तिः, — произнесла Наруко нараспев. Саске хмыкнул: — Санскрит? — А что такого, — обиделась Наруко. Она любила учить языки, пусть толком знала всего несколько. — Дословно «Бог Мир Мир Мир»… совершенный. — Наруко? — Удивленный женский голос заставил ее вздрогнуть и машинально схватиться за Саске. Наруко не поняла, почему он так красноречиво смотрит на ее руку, замершую на его рукаве, и почему не спешит высвобождаться. Впрочем, ей было не до того: внимание Наруко сосредоточилось на невысокой темноволосой женщине, стоявшей неподалеку. — Шизунэ? — Они уже достаточно давно не виделись. В последнее время Цунадэ редко общалась с подругой юности. Наруко и саму Цунадэ уже не видела целую вечность: та была в постоянных разъездах. — Здравствуйте! — Познакомишь меня со своим молодым человеком? — Шизунэ, улыбаясь, подошла ближе, и только тогда Наруко додумалась отпустить рукав Саске: — Он не мой молодой человек. Так… однокурсник. Ироничное хмыканье было ей ответом. *** Однажды, когда Наруко возвращалась с подработки, пошел дождь. С каждым днем холодало; осень вступала в свои права, и Наруко могла только радоваться, что дегустировать мороженое им с Темари больше не приходится. Теперь они подрабатывали промоутерами, а в свободное время Темари безуспешно пыталась объяснить Наруко значение слова «фандом». Наруко возвращалась домой не спеша, радуясь про себя, что не забыла захватить с утра зонтик. Не анимешный, бежевый, самый обычный. Наруко возвращалась, а Саске ждал, как всегда, у подъезда. Они не уславливались о встречах и новых прогулках — Саске просто приходил, а Наруко воспринимала это как должное. Что он придет и в дождь, она не ожидала. Саске успел уже промокнуть, но делал вид, будто его это не волнует. Добираться до дома ему было неблизко, Наруко помнила. Поэтому она протянула Саске свой зонтик и велела держать у нее над головой, пока сама открывала снабженную домофоном дверь. — Это приглашение? — спросил Саске уже на лестничной клетке. Наруко махнула рукой: — Не оставлять же тебя под дождем. Обсохни хотя бы, а то опять заболеешь… можешь, впрочем, и засохнуть. Ха-ха. — С чувством юмора у тебя, как всегда, хреново. — Не помню, чтобы я при тебе шутила. — Ты и не шутила. Не в этой жизни. Больше они почти не говорили. Саске воспользовался душем в чужой квартире, потом заявился на кухню в халате прадедушки Хаширамы. Халат Саске был ощутимо тесноват, несмотря на благоприобретенную худобу. Впрочем, Наруко не собиралась рассматривать Саске. Она протянула ему чашку горячего чаю, и они продолжили молчать. Молчание, неловкое до жути, одновременно таким не являлось; наконец Наруко, не выдержав, под каким-то предлогом сбежала к себе в комнату. Саске вломился к ней минут через десять, когда Наруко, зачитавшись очередной книгой для реферата, успела и вовсе позабыть о его существовании. — Ты не девственница, — заявил он сходу. Наруко выронила книгу: — Что-что? — Ей показалось, будто она ослышалась. — Ты слишком легко меня впустила. Потрясающая логика. Наруко не сразу и нашлась, что ответить на такое высокоинтеллектуальное заявление. — Тебе не кажется… что это не твое дело? — Ты не боишься оставаться со мной наедине? Наруко неторопливо подобрала книгу. — Я помню, как не боялась подставиться под твой клинок. — Это была не ты. — И не ты. Я бы не стала подставляться. Не стала бы ждать. Я бы ударила тебя так, чтобы не встал, — книга вернулась на свое законное место. — Есть вещи, которые нельзя прощать. Например, предательство. — Но ты меня простила. — Ты не мог меня предать. Я раньше тебе не доверяла. Я никому не доверяла. Вокруг меня была стена. Мне не за что было тебя прощать. — А теперь? — Что — теперь? — Рядом с тобой тепло, — сказал Саске задумчиво. — Ты… очень горячая. Он ушел через несколько часов, в высохшей одежде, с зонтиком, который ему дала Наруко. *** — Деньги из сейфа пропали, — сказала Цунадэ. — Вся сумма. Ты ведь их не брала? Наруко покачала головой. Происходящее казалось ей одним из снов. Не тех, про прошлую жизнь; каким-нибудь кошмаром. Она знала, где находится сейф в комнате Цунадэ, но ей и в голову не пришло бы к нему притронуться. Наруко вообще старалась не тратить деньги Цунадэ попусту. Она потому и на подработку нанялась, — чтобы быстрее стать самостоятельной. — Неделю назад я оставила сейф открытым, — Цунадэ нахмурилась снова. — Перед очередной поездкой. А теперь там пусто. Шизунэ говорила, что не так давно видела тебя с парнем… Наруко. Скажи мне правду. У нас ведь нет секретов друг от друга? Нет, подумала Наруко. Конечно же, нет, бабуля Цунадэ. Я никогда не вру тебе. Просто не говорю. Ни про исчезнувшее ожерелье, ни про синяки на шее, ни про украденный паспорт — у Саске отличный способ знакомиться. Специфический немного, правда… Теперь он, должно быть, большего захотел. Не просто познакомиться. А может, он и знакомился ради этого. Сколько денег могло быть в сейфе Цунадэ? Судя по тому, как она взволнована, не мелочевка какая-нибудь. «У него не самая простая судьба. Год назад его родители и брат погибли в автокатастрофе. Выжила только невеста Саске, Карин. Она и сейчас находится в коме, в больнице. Саске, когда узнал, был убит горем и смог защитить только жалкие крохи своего наследства. Остальное у него отсудила организация «Рассвет», с которой сотрудничал при жизни его брат…» Память у Наруко во все времена была хорошая. Разве что избирательная. Что может быть проще: разузнать больше о студентке из семьи Сенджу, в том числе о ее снах? Саске всегда нравился девушкам, в том числе — Сакуре. А Сакура знала о снах Наруко более чем достаточно. Не было никаких перерождений. Мистификация, вот что это такое. Ловелас не только опозорил Клариссу, но и толкнул ее на преступление. Преступление против своей семьи совершила и Наруко. Саске добился, чтобы она пришла к нему, чтобы пожалела его. Потом он начал приходить сам, якобы с целью выразить ей свою признательность. Дождался, когда Наруко стала ему доверять достаточно, чтобы впустить в квартиру, куда никому не было хода, даже ее подругам. Времени у него хватало. В тот свой единственный визит он мог сто раз обчистить сейф Цунадэ… — У моего парня долги, — Наруко смотрела Цунадэ в глаза. Она не собиралась отступать. — Он задолжал организации «Рассвет». С ними шутки плохи. Я дала ему деньги из твоего сейфа, потому что иначе его бы убили. Я не могу этого допустить. Я его люблю. Ложь под маской лжи — вот чем это было. — Я все отработаю. И верну тебе. Бабуля Цунадэ… — Не называй меня так, — сказала Цунадэ резко. — Дед приедет — разберемся. Как ты могла! Ты же знаешь, что ему нельзя нервничать… — Может, давай решим это без… — Такие деньги ты не сможешь отработать своим писательством, — перебила Цунадэ, — если тебе за это вообще хоть что-то платят. Ты бросишь филологию и займешься семейным бизнесом. Серьезно. Дед обучит тебя основам. — Я… — Наруко не знала, что сказать. Она, сколько себя помнила, мечтала стать писателем. Литкритиком или литературоведом, на худой конец. Она верила, что сможет добиться в этом успеха. Цунадэ и прадедушка Хаширама поддерживали ее, не вдаваясь в подробности, дядя Наваки отпускал беззлобные шутки, на которые она втайне сердилась; в целом, все было хорошо. Пока у нее была ее стена. Саске лишил Наруко стены. Саске открыл ей глаза на совершенство мира, сам о том не подозревая; сделал то, чего не удалось в свое время ни Саю, ни Недзи. Это ведь я, поняла Наруко внезапно. Я ломала их стены. Что стена Сая, что стена Недзи — они пали под моими ударами. Они оба перестали быть призраками, стали собой; все потому, что перестали бояться отказов. Они увидели мир иначе. «Я боялась лишиться своей стены, потому что боялась предательства. И вот оно, предательство. Теперь я умею понимать и принимать, но не могу простить. Я знаю, что в целом мир совершенен; поэтому малейшее проявление несовершенства в моих глазах больно ранит. Я боюсь, что меня предадут снова. Нет. Я сама за себя в ответе. Вокруг меня больше нет стены, тем не менее, я отказываюсь бояться». *** — Ты сегодня поздно, — сказала Темари невозмутимо. Она играла с Шикамару в «морской бой». — Проспала небось? — Вроде того, — Наруко постаралась улыбнуться. — Ты Сакуру и Хинату не видела? — Не спи, — Темари пихнула Шикамару в бок. — Твой ход. И ты еще про фандомы мне не рассказал. — Фандомы?.. — удивилась Наруко. — Ну да, — охотно объяснила Темари. — Он тоже вфандомный, представляешь? Я его вычислила. Он, как и я, нервно ржет всякий раз, когда преподаватель произносит слово «слэш» или «рейтинг». — Не всякий, — вяло возмутился Шикамару. — Ну да, когда не спит. Сакура с учителем Какаши разговаривает, — степенно уведомила Темари. — Хината ушла куда-то, как только перемена началась. Тен, ты Хинату не видела? Проходившая мимо Тен-Тен улыбнулась необычайно довольной улыбкой: — Нет. — А чего такая радостная? — На соревнования иду. Посмотрю на гимнаста Ли, — Тен-Тен сияла, как начищенный самовар. — Вживую! Кстати, Наруко, преподаватель готической литературы тебя очень хвалил. Сказал, что у тебя реферат самый лучший на всем курсе… Максимальный балл грозился поставить. Наруко кивнула, будто это было само собой разумеющимся. Раньше ее, наверное, порадовал бы такой поворот. Теперь она твердо знала: все, написанное в реферате, — неправда. Пусть качественно сляпанная. «Лучше бы я писала о соблазнителях». Писатель не может позволить себе лгать. Поэтому из нее никогда не получился бы толковый писатель. Жизнь напоминала забитую до предела мусорку. Больше ничего не скроешь. Не замаскируешь благообразной ложью; мусора слишком много. Скоро он начнет вонять. — Наруко! — Хината, влетевшая в аудиторию, выглядела непривычно взбудораженной. Охапка странных листов в ее руках готова была разлететься в разные стороны. Наруко вовремя подхватила их из рук подруги. Бросила беглый взгляд… «Приглашение на свадьбу». — Вы все-таки решились? Поздравляю! — П… Приходи обязательно! — Хината обняла Наруко, почти душа в этих внезапных, неприсущих ей объятиях. — Мы с Кибой будем очень-очень рады, ты ведь моя самая лучшая подруга… Правда, свидетельницей я взять тебя не могу, Ханаби очень хочет… Ханаби — так звали младшую сестру Хинаты. — Конечно, я приду, Хина, — Наруко улыбнулась чуть искреннее, обнимая Хинату в ответ. Приглашения в руках обниматься мешали, но не критично. — Это ведь с тобой мы гадали на суженого! И с Сакурой, — добавила Хината взволнованно. — И у меня все сбылось. Кстати, ты тогда так и не сказала… кого ты увидела, Наруко? — Секрет, — подмигнула Наруко. — Ну… кого бы ты ни увидела, думаю, важнее всего — твое собственное желание! — сказала Хината. Наруко приподняла брови. Она не ожидала услышать от обычно скромной и тихой подруги такие громкие слова. — Эти гадания… предначертанная судьба… карма, согласно которой мы обречены повторять одни и те же ошибки… Это все ничего не значит. Ты всегда была сильнее этого. Мы с Сакурой тобой восхищаемся! — Я тоже восхищаюсь вами, — Наруко передала Хинате приглашения, оставив себе одно, как и следовало. Не оставалось иного выбора, кроме как положиться на силу собственных желаний. Год с лишним назад, когда они с Хинатой и Сакурой гадали на суженого, Наруко никого не увидела в лабиринте из зеркал. Никого и ничего — если не считать непроглядной тьмы, которая тянулась к ней из зеркал тысячами рук. *** Выйдя из Академии, Наруко краем глаза уловила полуразмытую черную тень у ворот. Она сразу поняла, что мимо пройти не удастся, и позволила Саске преградить ей путь. — Ты сегодня поздно. — Я уже ухожу. — Прогуливаешь? — Вроде того, — легкомысленно улыбнулась Наруко. — Знаешь, Саске… Ты показал мне мир. Ты сделал меня свободной. «Раньше я не умела любить, ничего не ожидая взамен. Раньше я думала, что предательство нельзя простить. Теперь я понимаю: можно. Зависит от того, есть ли у тебя свой путь. Может, толкового писателя из меня и не будет. Я больше не боюсь этого, не боюсь провалиться, не боюсь довериться, и все равно, если меня обманут. Пусть! Что бы ни выпало на мою долю, я справлюсь со всем. Нет смысла жить за стеной. Только дураки отгораживаются от совершенного мира». — Я хотел тебе кое-что рассказать. — Да? — удивилась Наруко. — Сможешь прогулять со мной пару? — Конечно, смогу, — Наруко улыбнулась. — Я сегодня забрала документы из универа. *** Наверное, они были похожи. Возможно, нет. Наруко было сложно судить. Девушка, лежавшая на больничной кровати, была болезненно худой. Ее щеки ввалились, ярко-рыжие волосы окружали голову пылающим ореолом. Она казалась мученицей, умирающей от голода. Она умирала. Наруко подошла ближе, взяла в свои руки теплую безвольную ладонь. — Она уже год так? — спросила. — Одиннадцать месяцев и двадцать семь дней. Скоро годовщина, — спокойно отозвался Саске. — Я редко ее навещаю. — Но что-то ведь можно сделать? — Наруко посмотрела на спокойное лицо девушки, чем-то напоминавшее ее собственное. — Как-нибудь… разбудить ее. — Карин не хочет просыпаться. — А ты не хочешь забирать ее домой, — Наруко обернулась, не выпуская ладонь Карин, в прошлом — невесты Саске. — Не хочешь возиться. Ты и с собой не хочешь возиться. Медленно убиваешь. Себя, ее. — Так было, пока я не встретил тебя. — Ее ведь можно разбудить? — спросила Наруко снова. — Если есть деньги. Она посмотрела на Саске: он должен был понять намек. — Теоретически. — Красивая, — сказала Наруко задумчиво. Саске, похоже, решил, что она издевается. На самом деле Наруко говорила искренне. С недавних пор она видела красоту во всем и всех; над ней больше не были властны стереотипы. Окружавшие ее люди не казались Наруко призраками. Они все как один были яркими: и Сакура, настоящая «розовая блондинка», обладательница нежно-зеленых глаз и светло-русых волос; и Хината — прозрачные серые глаза, будто ключевая вода, водопад иссиня-черных прядей; и остальные, без исключений. «Все, что тебе не интересно, о чем ты теоретически осведомлена, но чего не знаешь на самом деле — это призраки. Стоит присмотреться, и призраки станут яркими двухмерными картинками, а затем приобретут третье измерение, воплотятся в жизнь как люди; вот кто окружает тебя на самом деле». — Забери ее отсюда, — Наруко бережно уложила руку Карин поверх одеяла. — Ты, чертов Дон Жуан. — Не Ловелас? — Его голос показался Наруко странным, но она предпочла не прислушиваться. — Нет. Я верю, что встречала тебя в прошлых жизнях. Мне неважно, веришь ли ты. Не знаю, что такого мы совершили тогда и что мы должны исправить. Я одно знаю: все сложилось не так, как должно было. — Не так?.. — Тебе не тот человек достался в друзья, Саске. На моем месте должен был быть Наруто. — Это ведь ты. — Нет. Я все не могла понять, что не так в этой мозаике с перерождениями, почему она не складывается. А потом поняла. У моей матери должен был родиться сын, — сказала Наруко. — Так показало УЗИ. Но родилась я. Я, — она запнулась, — заняла его место. А может, нас было двое, но выжила только я? Об этом уже никто не расскажет, Саске, — рассмеялась, — никто. Даже Цунадэ. — Погоди, но ведь она — твоя мать, она должна… — начал Саске. — Она не моя мать, — перебила Наруко. — Мы с ней родные, но не по крови. По духу. Можешь называть это Волей Огня, если хочешь. — Но тогда… — Сенджу и Учиха, — невесело улыбнулась Наруко. — Неважно, по праву крови или нет — мы враги, Саске. Тогда он сказал: — Сдаюсь. Впервые я без боя побежден. А она сказала: — Мне не нужно, чтобы ты сдавался. Ты и так делал это всю сознательную жизнь. Борись. Но — без меня. — Ты… — Это — замкнутый круг. Мы не разомкнем его. Никогда. — Тебя, — Саске почти выплюнул эти слова, — можно любить, только когда ты молчишь. Все остальное время я тебя ненавижу. — «Вдогонку мне плачут, — процитировала Наруко, — мои нерожденные дети»… Мы оба перестали быть призраками. Но я тебе не пара, Саске. И, развернувшись на каблуках, вышла из палаты. Завернув за угол, прижалась спиной к стене. Она не плакала. Просто стояла, будто чего-то ждала. «Если бы мои сны были правдой, если бы мы были наравне; если бы я была другой или ты — не таким, как сейчас... Не в этой жизни, Саске. Не в этой жизни». *** Снять ночной колпак показалось непосильной задачей. Подняться с кровати было еще труднее. В теле ломило каждую косточку; суставы разгибались с огромным трудом. Двигаться совершенно не хотелось. «Ну уж нет», — Наруко стиснула зубы, так, что желваки на скулах проступили. Она уже оделась и подводила губы оранжевой помадой, когда в коридор вышла Цунадэ. Они собирались с утра поехать на косметический завод, но Цунадэ кто-то позвонил. Сборы изрядно задерживались, хотя Наруко это не слишком волновало. — Наруко… — Цунадэ выглядела потрясенной. — Извини. — В чем дело? — Ты соврала мне, так? Ты не брала деньги. — Откуда ты знаешь? — выпалила Наруко. — Вчера частный детектив, которого я наняла, расспросил соседей. Они подтвердили, что видели тебя с парнем. Но на следующий день они видели у нашей квартиры еще одного человека. Наваки ведь не предупреждал тебя, что зайдет? — Дядя Наваки?.. — сказать, что Наруко удивлена, значило не сказать ничего. — Детектив узнал о карточных долгах Наваки. Они огромны. Недавно он каким-то чудом сумел их оплатить. Все совпадает. Кроме того, Наваки точно знал, где и когда будут лежать деньги. В отличие от тебя, он знал даже код от сейфа. Если бы я по растерянности не оставила сейф открытым, Наваки все равно смог бы взять деньги. Я говорила с ним по телефону… Он признался сразу, Наруко. И пообещал отработать. Ты его не покрывала, я знаю, что вы не слишком ладите. Тогда зачем ты наговорила на себя? Наруко засмеялась и смеялась долго; потом взглянула на себя в зеркало. У нее было странное выражение лица. Будто она и не подозревала, что плачет. *** Осенью быстро темнело. Пасмурное небо нависало над головой, а зонтика при себе не было, как назло; свой зонтик Наруко отдала Саске. У нее вообще оказалось не так-то много своих вещей и не особенно много денег. Регулярные подработки принесли свои плоды, но на то, чтобы самостоятельно снимать комнату, этого стартового капитала не хватило бы. Можно было поселиться на время у Тен-Тен или Сакуры. Ветер швырнул Наруко под ноги скукоженный красный лист. Оставаться в квартире Цунадэ она больше не могла. «Что у меня есть, Саске? Босыми ногами я ступаю по брусчатке города, который — ничей, и никто не ждет меня позади. Я Сенджу по воспитанию, но не по крови, а чья она, моя кровь — я и не знаю уже. Я просто иду, сбивая ноги о камни, и верю в то, что все еще можно изменить». Дело было не в предательстве. Предательство не существует до тех пор, пока есть свой путь; но иногда для того, чтобы он был, приходится отказываться от самых дорогих, самых близких людей. Как относишься к родителям — так относишься и к миру; Наруко знала, что всегда будет любить Цунадэ и прадедушку Хашираму. Но унаследовать семейный бизнес Сенджу она не сможет. Неважно, какой из нее писатель; неважно, как трудно ей будет на первых порах. Она точно знала, что справится. Сама. И тогда сможет приезжать к Цунадэ с полным на то правом, как равная; сможет за все отблагодарить ее и прадедушку Хашираму. Дрожа всем телом, Наруко грела руки в карманах. Новые колготки придавали ногам трупный оттенок; она решила зайти на почту, чтобы погреться. В голове промелькнули воспоминания о бездомных, которых видела в метро, и о красной пелене, заволакивающей взгляд, о безумной, не-своей ярости. «Прошлые жизни, по большему счету, не имеют значения. Я не обязана повторять все время одни и те же ошибки. Я могу просто быть собой — в этом совершенном мире». Когда Наруко вышла с почты, на улице шел мелкий снег; падая, снежинки сразу же таяли. Ноги несли ее сами. Она просто хотела забрать свой зонтик. А бояться — давно не боялась. Ни мужчин в общем и целом, ни Саске в частности, ни себя. «Дом — это место, где о тебе думают». В подъезде пахло рыбой. Саске открыл дверь после второго звонка. — Здравствуй, — сказала Наруко. — Ты надолго? — спросил Саске. И Наруко ответила: — Навсегда. В ночном небе тихо улыбался чуть желтоватый полумесяц молодой луны.