Долго и счастливо

Брызги стекла разлетаются в стороны вместе с алеющими на них каплями крови – Рейес сильным точным ударом разбивает огромное зеркало. – Чертов Моррисон, – рычит он. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Кого он убеждает в своей ненависти, не понятно. Зрителей у него нет. Джек Моррисон лежит в палате реанимации в запредельной коме. Из такого мало кто выбирается, а выбравшиеся редко восстанавливаются полностью. Шутка ли – подобное повреждение центральной нервной системы. Смерть, наверно, гуманнее. – Лучший из лучших, идеальный солдат, тоже мне, – продолжает беситься Габриэль. – Хренов моралист, спаситель мира сего! Куда тебя понесло, дебила?! Там, за тонкой стенкой, он лежит, опутанный проводами, и датчики противно пищат, словно издеваясь, словно говоря: «Это полный провал, парень, полный провал». Это гребаное дежа вю, такое уже было, было давно, словно в прошлой жизни, когда они еще были друзьями. Напарниками, партнерами, братьями. И Джек, мать его, тоже совался под каждую чертову пулю, будто жизнь не мила, но все ему было нипочем. А потом словил как-то снайперский подарок – четко под сердце. Валялся в коме полторы недели, а после как ни в чем не бывало снова сигал в самую гущу боя. Габриэль говорил тогда, что Джек не умер лишь потому, что на самом деле он бессердечный – вот и ранение оказалось не смертельным. Габриэль вообще тогда был другим. Шутил, улыбался чаще. Бежал за этим придурком и на пир, и на бой, и к черту на рога. И смерть дышала им в затылок, но ближе подходить не решалась. Они оба были другими. Целовались взахлеб, делили на двоих и жизнь, и битву, и постель. Аптечка тоже была общей, а после… – Да чтоб ты сдох! – эту фразу, черт, как же часто Габриэль повторял эту фразу, но сейчас, вот сейчас, когда от смерти Моррисона отделяла такая тонкая, такая зыбкая грань, осознал, что это последнее, чего он хочет в этой жизни. Он же сам желал ему смерти, всех кругов ада и вечного камешка в ботинке, чтоб его черти драли. А теперь готов был молиться всем богам, в которых не верил, лишь бы этот придурок жил. – Только попробуй сдохнуть, я тебя на том свете достану! Верну сюда и сам придушу лично, слышишь? Еще один удар по остаткам несчастного зеркала. – Семь лет счастья не видать, – раздается из-за спины ехидный голос. – Не стоит бить зеркала. – Съебись, МакКри, – советует Рейес, и ледяная сталь в его голосе заставляет Джесси поднять руки в примирительном жесте. – Воу, воу, я ничего такого не… Просто ну чем ты ему поможешь, разнося на осколки зеркала? Затеять еще и драку в больничном крыле даже Габриэль считает неуместным. – Иди к нему, – советует Джесси. – Ты нужен ему сейчас. Ты. Не кто-то другой. – Ты что, проповедник? Отвали, я сказал. – Как хочешь. Просто знай, если бы ты там лежал, он бы тебя не бросил. – Да-да, он всегда был лучше меня. – Не в этом дело. – МАККРИ! – повышение голоса, ярость, которая вот-вот выйдет из-под контроля. – Все-все, я ухожу. Но ты, – палец Джесси утыкается Рейесу в грудь, – что бы ты там из себя ни строил, ты – останься. Если что и спасет его, так только твоя вера. – Тогда он обречен. У меня ее в жизни никогда не было. – Была. И снова будет. – Вали уже, пророк, – злость внезапно отпускает, накатывает усталость, обреченная, опустошающая усталость. – Я останусь. Он остается. Садится на стул у больничной койки, морщится, мотает головой, потому что бред это все, так не бывает, так нечестно, парень, нельзя тебе умирать. Кто угодно, только не ты. Заговорить решается не сразу. Да что толку-то в этих разговорах, почти как с покойником общаться. Но если есть хоть малейший шанс, что Моррисон слышит, то, возможно, стоит сказать обо всем, что наболело за столько лет. – Ненавижу тебя, – сообщает Рейес, будто это сейчас что-то решит. – Ненавижу, ясно? Но без тебя так паршиво, знаешь? Он знает, наверно. Чертов Моррисон всегда все знает лучше всех, умник. Только ответить не может. Но знает, это точно. – Мне тут МакКри что-то про веру затирал, дак я же ведь ни в черта, ни в бога… А и хрен с ним. Пошел он в задницу, философ хуев. Будь Джек в сознании, уже остановил бы его, мол, тормозни, не нужно этих бессмысленных оскорблений. Да только не остановит. Кома – дело такое. Или она, или разговорчивость, третьего не дано. У Моррисона бледное, еще более бледное, чем обычно, осунувшееся лицо и совершенно обескровленные губы. Ведь только в фильмах все эти коматозники лежат себе как спящие красавицы – цветущие и здоровые на вид, просто без сознания. Джек же похож на призрак былого себя, на восковую фигуру, на сломанный манекен. Аппарат ИВЛ раздражающе гудит и щелкает, а маленький черный экран в изголовье показывает зеленую ломаную линию кардиограммы. Совершенно не хочется сидеть здесь и тупо пялиться на все это. Хочется встать и уйти. Или содрать с Моррисона все эти провода, потрясти за плечи и заорать на ухо: «Вставай, черт возьми, хватит притворяться, это не смешно!» Это смешно. Это глупо – надеяться на что-то сейчас. – Давай, Джек, пожалуйста, ты должен справиться. Ты не можешь, ты не… Джек Моррисон не может вот так просто умереть! Стоп, а может, это и есть та вера, о которой талдычил МакКри? – Ты же понимаешь, я не собираюсь сидеть тут целую вечность. У меня своих дел по горло. Вот еще – с коматозной принцессой возиться. Рейесу кажется, что он слышит смешок. Это все бред, конечно, просто дурацкие щелчки аппарата ИВЛ и сознание, настроенное на то, чтобы услышать хоть что-то. Смешок, приветствие, посыл к черту, в конце концов. Джек бы усмехнулся. И к черту послал бы тоже, не вопрос. За словом он в карман никогда не лез. Речи толкать – вообще его тема. И вот слушаешь ты эти речи, слушаешь, и горы готов свернуть. Или шею ему, оратору хренову, потому что занудствует страшно. Это страшно. Молчание. Тишина, не считая звуков больничной техники. Моррисон бы в жизни не позволил себе таких пауз. В жизни – нет. А это разве жизнь? Габриэль много раз представлял себе сцену мести: перерезанную глотку Джека, печальный взгляд напоследок – это даже заводило. Враги из них получились идеальные, не то что друзья. Дружба предполагает слабость. А слабость они не любили оба. Хотя уязвимость свою подтвердили давно. Вместе – плохо, по отдельности – невыносимо. Так и жили в этих муках много лет. Добровольно и глупо. Взрослые, вроде, люди. Мужчины. Воины. Война никогда не проходила мимо – всегда задевала за живое. А сейчас самым задевающим было письмо. Не то чтобы завещание, нет. Завещание, все-таки, вскрывается после кончины. Но у зануды Моррисона были инструкции на все случаи жизни. И смерти. И комы тоже. И сейчас за такое решение его придушить было бы мало. Джек-мать-его-Моррисон предположил, что никто из его друзей/соратников/коллег не способен отключить его от аппарата ИВЛ, никто не способен сказать врачам: «Хватит, это бессмысленно». Никто, кроме Габриеля Рейеса. Поэтому – на́ вот теперь, расхлебывай. Убей меня, ты же давно хотел. «Сдохни сам, сука. Не сваливай это на меня. Или нет. Живи. Живи где-то далеко отсюда, я не хочу быть частью этого театра абсурда». – Ненавижу тебя, – повторяет Рейес. – Ну скажи хоть «я тоже», что ли. Не молчи, тебе не идет. А, к черту. Он касается руки Джека и вздрагивает от того, насколько холодна кожа под пальцами. – Давай, просыпайся, нечего балду пинать. Отдохнул пару деньков – и довольно. Чем дольше длится кома, тем меньше шансов на полное выздоровление. И вообще на жизнь. Говорят, молния не попадает дважды в одно место. Но Джек Моррисон, видимо, любимчик таких «молний». – Плакать я по тебе не буду, понятно? Вот еще, – от слов во рту горчит, и Габриэль закусывает губу. Вздыхает, устало трет переносицу. Ну кого он обманывает? И зачем? Будет. Не будет. Потому что чертов Моррисон не умрет. Не сейчас. Не здесь. Не так. Сначала объяснится, какого хрена он вычудил такое: «В случае комы решение об отключении аппарата жизнеобеспечения должен принять Габриэль Рейес». Видимо, перед этим он сам принял решение об отключении собственного мозга. Это же очевидный проеб. * * * На следующий день в палате реанимации все так же тихо и тошно: гудение и щелчки аппаратов, бледное лицо Моррисона, соревнующееся белизной с больничной простыней и наволочкой. В коридорах пахнет лекарствами и кровью. Смертью пахнет. За стеной слышен чей-то плач. Здесь это нормально, это все же больница, а не курорт. – Третьи сутки пошли, парень. Не подводи меня, давай. Подъем, солдат! В ответ, естественно, не раздается ни звука. – Я бы захватил тебе кофейку, но понимаешь, такое дело, в реанимацию нельзя с едой и напитками, так что ты уж давай приходи в себя. Боже, что он творит? Сидит у больничной койки, как старый верный пес, и ждет, ждет не пойми чего: ангела с небес, рождественского чуда, фею-крестную. Вместо феи, впрочем, у него МакКри: наставления какие-то дает, подбадривает, даже приносит тот же самый кофе, когда Рейес, устав бессмысленно вглядываться в лицо бывшего соратника и друга, устало выползает в коридор. На Джесси Габриэль привычно огрызается: «отстань», «не проповедуй», «задолбал уже», но на самом деле он ему благодарен. Потому что выдержать это в одиночку просто нереально. Джесси порой раздражает, конечно, аж до дрожи. Он живой – слишком живой для этой обители смерти. Шумный, яркий, улыбчивый. Уверенный, что все будет хорошо, потому что все дерьмо, которое могло случиться, уже случилось. С ним ведь и впрямь много дерьма случилось. И Рейес лично, своими глазами видел, как порой он закрывался, смотрел невидящим взглядом туда, в это самое прошлое, полное крови друзей, полное отчаяния и боли. И как он умудряется после всего этого улыбаться, дышать полной грудью, быть таким живым? – Не оставляй его надолго, – просит МакКри, забирая пустые стаканы из-под кофе. – Вам обоим это не нужно. – Не тебе решать, что мне нужно! – Конечно, не мне. Но ты же сам уже все решил. * * * – Твою мать, Моррисон! Счет идет уже на четвертые сутки, и нервы у Габриэля сдают. – Я ведь отключу тебя, клянусь, я отключу тебя от этой идиотской жужжащей машины. Веришь? Потому что лучше сдохнуть, чем жить овощем. Черт подери тебя, Моррисон! Погибнуть в битве – это одно, но вот так вот разлагаться на больничной койке – нет уж, хватит. Я не хочу на это больше смотреть. Если ты сейчас же не… Он не успевает договорить, потому что Джек открывает глаза. Будто бы этот подлец просто все время лежал и притворялся, будто так, разоспался до полудня и проснулся только после угрозы окатить его ледяной водой из ведра. Рейесу кажется, что ледяной водой окатили сейчас его самого. И еще ведром после этого стукнули. По голове. Со всего маху. Взгляд напротив – мутный и пустой. И особенно жутким его делают полопавшиеся капилляры. На фоне мертвенно-белого лица и яркой, неестественно яркой синей радужки глаз. Умная техника издает несколько щелчков иной тональности и противный писк. А через несколько секунд в палату врываются три врача. Рейеса сначала просят выйти, но он только отходит немного назад и замирает как вкопанный не в силах ни сдвинуться с места, ни что-то сказать, и его оставляют в покое. На самом деле он до сих пор даже не в курсе, как так вышло, что его вообще пустили в реанимацию. Возможно, это все обаяние МакКри вкупе с приложенной пачкой денег. Габриэль смотрит за действиями медиков будто из-за стекла, сознание мутнеет, перед глазами пляшут мушки, звуки доносятся словно издалека. Ну ничего; в конце концов, если он грохнется в обморок, его тут же откачают. Он следит как зачарованный за стандартными проверками реакций и боится только одного: очнулся не Джек. Повреждение мозга может оказаться настолько сильным, что… Думать об этом не хочется. Вместо этого мысли уносятся далеко в прошлое. На много-много лет назад, в пасмурное серое утро, когда Джек вскакивает ни свет ни заря и отправляется на кухню варить кофе. Габриэль сонно рычит, мол, куда понесло тебя, спи, тебе доктор покой прописал, коматозник чертов. И кофе пока нежелательно, стимулятор все-таки, а с восстановлением ЦНС не шутят. Но Джеку, кажется, наплевать: – Вот без кофе я точно умру. Шутить про смерть ему легко, а Рейесу тошно от таких шуток. И он тащит этого клоуна обратно в постель, затыкает ему рот поцелуем, чтобы не слышать их больше, чтобы не вспоминать кошмарные, мучительные часы у больничной койки, когда он терял надежду, когда отчаяние затапливало его с головой. Он целует Джека яростно, даже грубо, больно тянет за волосы, сдавливает горло, на миг лишая возможности дышать. Кусается в поцелуе, и Моррисон стонет в ответ, ему нравится эта грубость. Всегда нравилась. А Габриэль будто мстит. Мстит за свой страх, за то, что Джек заставляет его испытывать каждый раз, врываясь смерчем под вражеский огонь. И сейчас у них будто очередная смертельная схватка. Рейес больно сдавливает его запястья, до синяков, не особо церемонится с прелюдией, подготавливает наспех, а потом трахает жестко, грубо, до крика, до звездочек в глазах, до раскрасневшихся лица и груди – будто только так убеждается, что Моррисон живее всех живых. Вот он: дышит сорванно, хрипло, широко распахнутые глаза блестят лихорадочно, а яркий румянец куда лучше неестественно-смертельной бледности. Джек после близости вялый и расслабленный, прижимается крепко и целует – долго и чувственно, медленно и нежно-нежно. И уже не бежит ни за каким кофе и про смерть не шутит. Габриэль от этой ласковой теплоты всегда немного теряется, фыркает в ответ, бурчит что-то про щенячьи нежности, но вдруг поддается этому, притягивает к себе Джека и целует его в висок. «Пообещай мне, что не умрешь раньше меня», – вслух он свою просьбу не произносит. – Сопорозное состояние, – голос врача выводит Рейеса из раздумий. – Что это? – Это прекома, спутанное сознание. На окружающую обстановку не реагирует. Не выполняет задания, не отвечает на вопросы. Реакция на свет вялая, но роговичные рефлексы сохранены. Будем стараться вывести из сопора, повторную кому допустить нельзя – сердце может не выдержать. Мистер Рейес, может, вам стоит покинуть палату? – Нет, я останусь. – Чтобы вывести пациента из сопора, будет применяться грубое болевое воздействие, – предупреждает доктор. – Щипки, уколы и не только. Нужно добиться возвращения сознания. – П-позвольте мне, – просит Габриэль. И ему плевать, что у него дрожит голос. Что-то внутри подсказывает ему, что он прав в своем решении. – Я много знаю о болевом воздействии. Он подходит и крепко сжимает запястья Джека, на периферии сознания слыша предупреждение: «осторожно!». Всматривается в лицо напротив – бледное, осунувшееся, с пугающе безжизненным взглядом. Реакции нет. Дышит Джек уже самостоятельно, и катетеры из вен врачи заботливо убрали, но сейчас, вот именно сейчас как раз таки самое время трясти его и орать в ухо: «Давай, вернись ко мне! Вернись». Потянуть за волосы, снова до боли сжать руку. Моррисон морщится и дергает плечом. – Мимические движения, отражающие страдание, и двигательная реакция на болевое раздражение, – комментирует врач. – Это хорошо, продолжайте. Рейесу не хочется останавливаться. И дело не в причинении боли. Все еще впиваясь железной хваткой в запястья Джека, он наклоняется и – даже не целует – кусает его за нижнюю губу. Хочется продолжить: целовать по-настоящему, и не на больничной койке, а на широкой кровати, дома, согревая в собственных жарких объятиях. Моррисон дергается снова и внезапно смотрит прямо на него. Взгляд фокусируется. – Мистер Моррисон, – врач отталкивает Рейеса и обращается к Джеку. – Мистер Моррисон, вы меня слышите? Моргните дважды, если да. Несколько затянувшихся секунд не происходит ничего. А после он моргает. Дважды. – Следите за пальцем. Джек моргает еще несколько раз, слегка хмурится, но взгляд на пальце врача фокусирует. – Есть слежение и реакция на просьбы. Он в сознании. И тут Рейес словно пугается. На ватных ногах выходит из палаты, прижимается спиной к стене и обессиленно сползает на пол. – Эй! – к нему тут же кидается МакКри. – Эй, ты в порядке? Что случилось? – Он… пришел в себя. Рейес задыхается этими словами, и вдруг волнение всех прошедших дней взрывает грудную клетку. Эмоциональная перегрузка дает о себе знать, и сейчас, когда все самое страшное уже позади, он обнаруживает себя рыдающим в плечо Джесси на полу у палаты реанимации. МакКри от такой реакции немного в шоке, но держит его, обнимает крепко, баюкает в этих объятиях. – Я же говорил, что его спасет твоя вера. Все хорошо, все позади, слышишь? Рейес кивает, дышит часто-часто, судорожно, но постепенно успокаивается, мысленно ругая себя за то, что расклеился на глазах у МакКри. Устроил тут истерику, намочил слезами это его дурацкое красное пончо, разве что только не высморкался в него. – Расскажешь ему – убью, – предупреждает Рейес. – О чем расскажу? Я ничего не видел, – обезоруживающе улыбается Джесси и протягивает ему стакан с кофе. – Пей давай, он уже и так остыл. Обратно в палату его в этот день не пускают, и они с МакКри перемещаются в ближайший паб – выпить чего-нибудь покрепче, чем кофе. * * * Увидеть Джека врачи позволяют только через три дня, когда бодрствование уже не отнимает у него такое огромное количество сил. Его движения все еще медленные и не очень четкие, взгляд слегка блуждает, эмоции выражены слабо и проявляются с небольшим запозданием. Но прогнозы врачей довольно радужные: полное восстановление они считают вполне возможным. – Здравствуй, Джек. Кардиограмма на экране показывает чуть учащенное сердцебиение. Рейес думает, будь датчик на нем самом, то зашкалил бы уже к чертовой матери – сердце бьется предательски быстро и громко, отдается гулом в ушах. Моррисон улыбается, точнее, силится улыбнуться – получается жутковатая гримаса, и из белых губ вырывается тихое, шелестящее: – Привет. Габриэль давит в себе желание подойти и стиснуть его в крепких объятиях, а еще в мозгу пульсируют сразу два вопроса: «как ты?» и «какого хрена?». Он не задает ни тот, ни другой. С первым и так все понятно, а со вторым можно подождать до выздоровления. Или хотя бы до общего улучшения состояния. – Я рад, что ты здесь, – продолжает Джек. – Спасибо. И от этой тихой, честной благодарности голову кружит хлеще, чем после половины бутылки виски, выпитой накануне. – Я буду ругаться, Моррисон. Долго орать на тебя, громко и матом. Потому что ты устроил тут черт знает что. Но пока тебе нужен отдых. Я загляну через пару дней. В дверях его ловит тихий смешок в спину, и в этот раз это точно не щелчок аппарата ИВЛ: – Иди к черту, Рейес! Выходя из палаты, он даже не пытается сдержать улыбку. Габриэль не кричит, конечно же. Ни спустя пару дней, ни через неделю. Потому что всю эту неделю он просто шатается по барам и пьет. Кто бы мог подумать, что именно когда выпадет шанс расставить все точки над i, он вдруг так безбожно струсит. Можно до бесконечности оправдываться тем, что Джек еще слишком слаб и не готов к разговору, но из них двоих не готов тут именно Рейес. * * * Еще через две недели во время очередного возлияния его находит МакКри. Подсаживается рядом и тушит сигару в его бокале. – Эй! – Рейес. – Опять проповедовать пришел? Я не нуждаюсь в твоих… – Зато нуждаешься в нем. И он в тебе. Он идет на поправку. Его перевели в обычную палату. Он уже может садиться и пару раз даже вставал. Бодрствует почти целый день, хорошо выполняет реабилитационные упражнения. Но он тоскует. Это видно. Мне кажется, ему станет намного лучше, если ты будешь рядом. – Парень, я, кажется, пропустил, когда тебя успели причислить к лику святых. Джесси ухмыляется и заказывает выпивку. Себе и Габриэлю, взамен испорченного бокала. И не уходит, пока не берет с Рейеса обещание навестить Джека. – Завтра. – Как скажете, святой отец. * * * – Привет. – Получается как-то жалко и испуганно, но Габриэль откашливается и пробует снова: – Привет, солдат… Моррисон садится на койке практически без усилий и расплывается в улыбке. С его лица пропала болезненная бледность, а в глазах появилась жизнь. – Гейб. Рейес так и замирает в дверях, не решаясь подойти ближе, и Джек сам зовет его, хлопает рядом с собой по постели, как бы говоря: «Садись давай, нечего там стоять». – Спасибо, что пришел. – МакКри спасибо. Этот парень записался в мои личные проповедники и ходит за мной хвостом, капая на мозги. Я хотел прийти, но все никак не… – Береги его, – просит Моррисон. – Он единственный, кто по-настоящему заботится о тебе. – Ты же знаешь, у меня талант проебывать все хорошее, – криво ухмыляется Рейес. И это похоже на извинение. Он наконец присаживается на край больничной койки, и Моррисон, не раздумывая, обнимает его. От объятий тепло и хочется плакать, но Габриэль мысленно отвешивает себе подзатыльник и просто обнимает Джека в ответ. – Можешь орать, – сообщает тот, отстранившись. – Я готов. А Райес совсем не готов. Не готов к тому, как собьется дыхание от близости, как и к тому, что Моррисон, не дождавшись от него ни слова, накроет его губы своими. – Джек, я не… – Ты разбудил меня поцелуем! Вернул к жизни. – Ты помнишь?.. А, я понял. МакКри? Вот же хуеплет! И это был не поцелуй, а болевое воздействие. – А это поцелуй, – Джек снова тянется к его губам и сопротивляться больше нет ни сил, ни желания. ­– Я все еще зол за то, что ты сделал меня своим палачом, – высказывает Рейес, отстранившись. – Ты действительно считаешь, что именно я должен был отключить тебя от аппарата? Потому что я твой враг? – Потому что ты друг. И был им всегда, даже когда… Ты понял. И я бы лучше принял смерть от твоих рук, чем остался привязанным к больничной койке. Такая смерть не по мне. – Повесил на меня всех собак, как обычно, – хмыкает Габриэль. – Ненавижу тебя, ты знаешь? – Знаю, – Моррисон счастливо улыбается в ответ. – Я тоже тебя люблю. Умник. – Обещай, что не умрешь раньше меня, – Рейес произносит это вслух. – Ты же знаешь, я не люблю пустых обещаний. Но я постараюсь. Правда. Черта с два он постарается. – Если ты будешь прикрывать мне спину, как в старые добрые, думаю, у меня получится. Едва не с того света вернулся, а уже рвется в бой. Габриэль поднимается и идет к двери. – Ты вернешься? – Куда я денусь? Меня же Джесси из-под земли достанет. Так и придется всю оставшуюся жизнь прикрывать твою задницу. – Иди ты, Рейес. – Уже иду как раз. Когда за Габриэлем закрывается дверь, Джек откидывается на подушки и улыбается. Рейес вернулся к нему. Ради этого, пожалуй, стоило умереть. – Обещаю, – запоздало говорит он в воздух. – Обещаю, что не умру раньше тебя. Но и ты раньше меня не посмеешь. Ага, конечно, и жить они будут теперь долго и счастливо, и умрут в один день. Последняя фраза в голове почему-то звучит насмешливым голосом Джесси МакКри.