ты можешь оставить меня в покое?

- Ты можешь оставить меня в покое? – кричу я сквозь слезы, взмахивая руками. «Сколько можно издеваться?» - уже шепотом добавляю я. Дождь крупными каплями барабанит по затылку, мокрые волосы облепляют лицо, попадая в глаза. Тушь с ресниц размазалась по всем щекам, от матовой помады остались уродливые, еще не до конца отвалившиеся, куски. Всю одежду можно выжать в целую реку. Промокшая ткань прилипает к телу, отчего становится противно и холодно. Представляю, как это смотрится со стороны, и ужасаюсь. Точно выгляжу, как облезлая выдра. Но волнует это меня в самую последнюю очередь. - Я никогда не исчезну из твоей жизни. Ты сдохнешь без меня от одиночества. Невольно усмехаюсь. Новый ком подкатывает к горлу. Еще чуть – чуть, и я не смогу держать себя на ногах. Потому что он прав. У меня нет никого. Нет родителей, нет родственников, нет друзей. Только он. Мое сердце помнит только его. Мое сердце болит только из-за него. Мое сердце – его игрушка. Безупречный подонок. Красавец, завидный холостяк, мечта миллионов девочек. Богатый донельзя, известный на всю страну и за ее пределами. Вот он. Стоит передо мной, как всегда хорош до безобразия даже в такой поганой обстановке. Егор, черт бы его подрал, Булаткин. Ах, нет, не так, я забыла, извините. Егор Крид. Как бы я хотела тебя забыть, Егор Крид! - Смогу, - произношу я мертвым голосом, - еще как смогу.      Теперь я хочу сделать больно ему, пусть тоже хоть что-то почувствует. - Ты же смог забыть свою Шурочкину, - вскидываю бровь, - так чем я хуже? Думаешь, что теперь вся моя жизнь крутится вокруг тебя? – смеюсь, - Ошибаешься. Никогда у меня не было такого отчаяния, смешанного с непрошибаемой наглостью. Но его действительно задевает сказанное мной. «Задевает» - это мягко сказано. Глаза будто заливаются красным светом, на висках опухают вены, руки сжимаются в кулаки. Кажется, что от его напряжения настанет конец этого гребанного мира. - Не смей! – рычит он на меня. – Ты не имеешь права так говорить! Ты всего лишь…, - Егор замолкает: явно пытается подобрать слова, чтобы уколоть как можно больнее, - всего лишь серая, блеклая замена. Так, на пару раз, чтобы отвлечься. Я смеюсь. Смеюсь, как обезумевшая дура. Смеюсь громко, закинув голову, скрепя горлом. Умалишенная. Кащенко по мне давно уже плачет. Останавливаюсь, когда уже вместо смеха начинаю издавать дохлый хрип. Готова завыть сейчас. Да пропади пропадом вся эта несовершенная Вселенная, убивающая, унижающая, подавляющая. Как я могу любить это чудовище? Причем любить так, что аж противно становится. Тронутая любовь. Смесь жестокости, дикой обиды, злобы, горечи и желчи. Разве настоящая любовь должна быть такой? Мы ненавидим друг друга, пожираем изнутри, травим душу. Каждый миллиметр моей кожи отвергает этого человека. Мне противно видеть его сейчас, мне противно понимать, что он был подпущен слишком близко, что именно он самый первый. Но он – все, что есть в моей жизни. Я готова сгорать, умирать, биться о стены, но как только он кладет свою голову мне на колени, меня уносит. Я противоречу сама себе. Это не любовь, нет. Это добровольное нажатие на курок. - Подонок. Егор одним шагом сокращает расстояние между нами. Теперь я всем телом чувствую то напряжение, которое бьется внутри него ключом. Запах крепкого виски и дорогих сигарет обволакивает меня, будто меня заворачивают в колючее шерстяное одеяло. Он крепко хватает меня за подбородок и притягивает к себе, остановив в миллиметре от своих губ. - Закрой свой рот. Не хочу тебя слышать больше ни секунды. Мои губы обжигает его холодное дыхание. Секунда - и Булаткин грубо отталкивает меня назад, и я врезаюсь в стоящую рядом машину. В районе копчика начинает предательски сильно ныть. На глазах опять слезы. Я больше не посмею унижаться. Дотрагиваюсь до подбородка дрожащими пальцами. Больно. Останется синяк. Сволочь. - Ты позволил себе сделать мне больно физически, - от одного моего взгляда он уже начинает ежиться, - как себя чувствуешь вообще? Все хорошо? Хотя, о чем я спрашиваю. Тебе похер на все, красавец. Тебе похер на друзей, тебе похер на родных, чего уже там и про меня говорить, - я подхожу вплотную и похлопываю его по плечу, - Тебя интересует только то, сколько малолеток ссут кипятком при виде тебя, и сколько денег ты сможешь срубить с этих дурочек. Только ты, мой ненаглядный, не подумал о том, что все это временно и поверхностно. Как бы ты задницу там не рвал, рано или поздно о тебе все забудут: отвернуться псевдо-друзья, появятся новые малолетки, у которых будет уже другой кумир, такой же узколобый осел со смазливым личиком, и божественный Егор Крид станет им не интересен. И ты останешься один. Будешь зубами камни грызть от боли. Потому что не ценишь настоящее и действительно важное. Когда ты последний раз звонил матери или отвечал на сообщения сестры? Когда ты последний раз спрашивал, как у твоего папы дела? Решаю, что пора все это заканчивать и отправляться домой. Пора. Надо закрыться, уйти, заняться жизнью. Не считаю нужным тратить больше свое время. Уже разворачиваюсь и начинаю отходить, как возвращаюсь обратно и самым презрительным тоном, на какой только способна, добавляю:       - У отца вчера был день рождения. Поздравь старика, он тебя любит больше жизни. Больше мы не виделись. Так и разошлись навсегда на этой чертовой стоянке.Он переехал в Лос – Анджелес, как и хотел, хорошо устроился. Я открыла свое издательство. Оба добились того, к чему стремились, обрели все необходимое и желанное. Только, по сути, по-настоящему, у нас нет ничего: ни семьи, ни друзей, ни любви. Я больше не смогла подпустить к себе ни одного мужчину, а он… я не знаю, что произошло у него в голове. Полгода назад мне пришло бумажное письмо от него. Писал, что все мои слова оказались сущей правдой, как будто напророчила тогда. Писал, что все переосознал, что понял, что сам он ничего не значит в этой жизни, и то мнимое счастье, которое было у него примерно лет пять назад, не стоит ровным счетом ничего. Еще писал, что все бы сейчас отдал, лишь бы найти что – то похожее на меня, чтобы опять положить голову на родные колени и молчать, рассказывая все. Я его поняла. Я его прекрасно поняла. На письмо не ответила, не увидела в этом смысла. Да, я могла бы подорваться с места, оставить все в этой душной Москве и прилететь в его объятия. Но эти объятия оказались бы свинцовой клеткой. Мы мучительно истребляли друг друга изнутри. Каждый по- своему. Но сейчас я понимаю, где – то свыше было предрешено – мы двое – это навсегда. Пройдет еще пять лет, и мы встретимся. Одним мимолетным взглядом объяснимся друг перед другом, а вечером, не договариваясь, просто почувствовав, придем в одно и то же время на эту чертову стоянку, которая уже давно обросла кустарниками. Мы будем стоять и смотреть друг на друга. Я увижу на его лице еле-еле заметные морщинки у уголков глаз, прям как у матери. Я увижу впалые щеки и острые скулы. Я увижу потемневшие ,потухшие, глубокие глаза. Я увижу совершенно другого человека. Он протянет мне руку, в которую я вложу свою. Он будет нежно гладить мою ладонь и рассматривать линию судьбы. Потом я подойду к нему вплотную и кончиками пальцев проведу по щетине. Он зажмуриться и глубоко вздохнет. Он нуждался в этом. Глоток свежего воздуха. Мой взгляд упадет на его запястье, на то место, где появилась новая татуировка. Присмотревшись, пойму, что это созвездие моего знака зодиака. Я крепко обниму его, он прижмет меня к себе еще крепче, стиснув грудную клетку. Мы еще долго будем в объятиях друг друга. Егор будет нежно целовать мои губы, шею, ключицы, а я лишь буду медленно терять рассудок. Сейчас рядом со мной не самовлюбленный подонок Крид, а по-настоящему взрослый и мудрый Егор Булаткин, умеющий чувствовать, любить и понимать. - Спустя десять лет я у твоих ног. Спустя десять лет я понял, что нет никого, кроме тебя. - Просто молчи и обнимай меня крепче. Понадобилось десять лет, чтобы жизнь расставила все по своим местам. Но мне не жалко это ушедшее время. Так распорядилась пропадшая пропадом несовершенная Вселенная, и спорить с ней я не собираюсь. Если бы предложили вернуть время и что – то исправить, то я бы ничего не меняла. Сейчас я люблю. Сейчас любят меня. И кого волнует, что мы повзрослели только к тридцати годам?