Карамель с корицей

— О, смотри. Помнишь Смолова? — Антон пихает брата в бок, отчего Лёша опрокидывает ложку йогурта на себя, и недовольно смотрит на близнеца, заглядывая в экран. — Ну, тот… — «которого мы ебали все сборы до Чемпионата, и ещё немного во время Чемпионата, ну и после, пару раз». — Вот этот. — Я вижу, помню. — Черчесов сказал, что хотел снова вызвать его в Сборную, и он надеется, что шанс ещё будет. Ну, а мы пока на месте… — Почему не сейчас? Травма? Нихера о нём не знаю, не помню, кроме последнего раза… — Лёша маскирует под кашель смущение, хоть и знает, что брат разделяет его воспоминания. Брат с ним вообще всё разделяет. Особенно такую сладкую омежку. Каждый раз, когда Федя рядом — рядом оба, и это немного, но пугает Лёшу. — Понятия не имею, — младший пожимает плечами, за несколько переходов попадая на страницу Фёдора в Инстаграм, и от удивления приоткрывает рот, снова пихая брата, окончательно опрокидывая на него баночку йогурта. — Пиздец. Федя ярко улыбается на фото, обнимая свой беременный животик, позирует возле элитного больничного комплекса, и Лёша тихо охуевает, отнимая у брата телефон. Небольшой комментарий о том, что Фёдор уходит в долгожданный отпуск, но вернётся к тренировкам как только сможет. Несколько хэштегов, среди которых «#ЯтожеДумалЧтоСмоловАльфа», и Антон не может сдержать нервного смешка, вспоминая, какая из Смолова «альфа». Смолов сладкий, как мамины булочки с корицей, что на поле, что в постели. В спокойном состоянии, он пахнет карамелью, и лишь эта слишком мягкая атмосфера рядом с ним выдаёт в нём омегу. В остальном — это слишком опасная омега, которая и в моральном, и в физическом плане сильнее некоторых альф. Мокрый от пота, скулящий, трясущий своей задницей, жаждущий большего, весь в сперме обоих братьев, Федя был последней шлюхой для них двоих. «Альфа». Очередная омежка, просто трах, но на этот раз — на Сборах, а не в клубе.

Федечка, а вы знаете, кто у вас будет? Такой большой животик… Поздравляю! ❤ — Их двое, альфы. Спасибо. :) Надеюсь, будут футболистами, как папочка! — У них нет выбора.)

Куча мерзких комментариев, шуток о том, что Смолов — омега, что не замужем, грубые личные вопросы и оскорбления, отчего Антон, почему-то, не может сдержать рычание.

Федя, когда пдр? Сколько планируешь сидеть дома? — Пдр на февраль, мне на день рождения. Буду смотреть по своему состоянию, не хотел бы больше года.

— Он был беременным на Чемпионате, — с удивлением присвистывает Лёша, но тут же осекается, переходя на грубость, чтобы не ляпнуть лишнего. Что-то типа: «Идиот, рисковавший жизнями детей!». — Теперь понятно, почему он разрыдался после пенальти. Миранчуки знают, что мыслят одинаково. Но ни один не решается сказать, что это, скорее всего, их — кого-то из них — дети у омеги под сердцем. Мысль о том, что Фёдор был не только их, не допускает ни один.

***

— Держи, Федь. Нормально чувствуешь себя? — Денис обнимает товарища за талию, придерживая, и ведёт внутрь комплекса, вручив ему бутылку сока. Феде нужно ещё одно полное обследование. Феде нужен покой. У Феди под сердцем двое альф, и то, что обычно ощущается для будущего родителя «прикосновением бабочки» для Феди ощущалось как удар бутсами на полной скорости. — Просто замечательно. — Я пробуду с тобой неделю, после вернусь к Марио. Он уже в лёгком отчаянии, что я оставил его, но пока не жалуется. — Он отличный отец. — Самый лучший… Фёдор молчит, искоса смотря на друга, и старается перестать рассматривать метку на кадыке у Дениса. Единственную, настоящую, оставленную Марио для того, чтобы все её видели. Как кулон, который уже не так ярко бросается в глаза, но всё ещё заметен, особенно когда от природы светлокожий Денис загорит слишком сильно. Денис был готов убить за своего альфу, и с гордостью носил метку. Насколько же сильно альфа обожал своего омегу, Фёдор даже не представлял. Марио — слишком милый, слишком добрый, истинная бета — «ни рыба, ни мясо», был подарком судьбы для Дениса. Сильнейший альфа, который был так нужен Черышеву. Федя слишком давно знал обоих, и он ни в коем случае не завидовал. Он любил их как родных. — Федь, ты никогда не будешь один. Мы с Марио рядом, потом будут малыши, не бойся. — Я и не боюсь, — вымученно улыбается Смолов, солгав, но Денис принимает такой ответ. Денис не лезет лишь потому, что понимает, насколько же тяжело Смолову. Когда-то он едва не попал в такое же положение, и вспоминать об этом он ненавидит. Фёдор никогда и никому не расскажет, что в буквальном смысле воет от тоски, не ощущая рядом с собой своего альфу, когда чувствует такие мощные и такие болезненные толчки детей. Своих альф. Фёдор взрослый мужчина, прекрасно всё осознающий, берущий в свои руки ответственность за свои поступки. Миранчуки младше его на шесть лет, предъявлять им что-то — глупость. Он знал, что сам позволил обоим выпустить узел. Кто из братьев — абсолютно не имеет значения. В тот момент он этого хотел, ребёнка он хотел и до этого. Всё честно. — Скоро всё будет хорошо… — гладит себя по животу Федя, глубоко вздохнув, и опускается на большой диван в холле, пока Денис занят его размещением. — Самое страшное мы с вами уже пережили.

***

— Пиздец, приехали, — на ладони Смолова последние две таблетки подавителя, и он несколько раз бьётся головой о зеркало в ванной, едва не закричав от злости. Саламыч не отпустит в город — Чемпионат Мира меньше чем через месяц, надо держаться графика. Тренировки должны быть слишком интенсивны, вся концентрация должна быть только на игре. И Саламыч скорее позволит пустить по кругу течную омегу, прямо на тренировке, чем позволит Смолову уехать на сутки, или хотя бы на несколько часов, до врача. Он бы не боялся, и даже бы не переживал, если бы у него теперь не было двух слишком молодых и горячих альф, желающих Смолова видеть в своей постели едва ли не каждую ночь. Федя прекрасно понимает, как они реагируют на него, и не почувствовать течку они не могут, они слишком хорошо знают и Фёдора, и его тело. Смолов боялся, что его тело подведёт его. Он боялся, что подведёт сам себя… Что, собственно, и произошло. Первым и единственным на тренировке Федю почувствовал Лёша, но старался сохранить нейтралитет. Ближе к вечеру, когда вторая таблетка была выпита, хотя время было для четвёртой, едва не сорвало крышу Антону. Федя чувствовал как младший Миранчук ходит возле его номера, он почти что видел, как тот тяжело дышит и замирает каждые три минуты возле двери в номер Смолова, так и не решаясь стучать. Федя чувствовал Антона, отчего тело бросало то в жар, то в холод, и течка в буквальном смысле началась, никакой душ и мастурбация не помогали избавиться от тяжёлого состояния, от запаха его изголодавшегося альфы, которым, кажется, пропахла каждая вещь в комнате. Когда брата нашёл Алексей, не обнаруживший Антона в комнате, Федя громко завыл, раскрывая дверь для обоих, и ему было абсолютно плевать, кто там их сейчас может увидеть. Его, блядь, альфы сносили ему крышу, как и он им. И судя по их непониманию своих же действий, Смолов был их первой омегой, что привлекла своим запахом. Они ещё такие мальчишки. Антон хотел поставить метку, но брат не позволил ему, отвлекая собственным поцелуем и совсем не нежной лаской, пока Федя под ними пытался прийти в себя после очередного оргазма. Это всё было ново, слишком сладко, этим сложно было насытиться — от Феди пахло так сладко, так сексуально, необычайно сильно, сносило голову, и никак не давало закончить, возбуждение не спадало ни у одного из них, уже начиная беспокоить. — Поцелуй. — Что?.. — Поцелуй. Меня, — Смолов тихо хрипит, переворачиваясь на спину, и близнецы тут же припадают к нему, целуя друг друга и его, слишком развязно, слишком грязно, так, блядь, необходимо им троим. Фёдор понимает, что это идеальный момент, чтобы остановиться. Его альфы насытились, чтобы уйти, он не насытится до конца течки, и так будет лучше для них всех… Но Алексей громко воет, резко врываясь в мягкое, податливое тело любовника, одной рукой лаская брата, а другой сжимая Смолова за тазобедренную косточку, и впервые в жизни он хочет больше. Иного. Недопустимого. Смолов прекрасно осознаёт, что происходит, и он знает, что в его власти сказать «нет» — второй альфа оттащит другого. Но Смолов лишь тихо стонет сорванным голосом, ощущая узел внутри себя, и бесконечно, бесконтрольно подмахивает бёдрами, позволяя старшему близнецу излиться до конца, мягко поглаживая Антона по руке. Антон смотрит за этим с обидой, рукой дотрагивается до промежности Смолова, и осторожно массирует, желая, чтобы узел скорее вышел. Он уверяет себя, что Феде больно и неприятно, что он хочет помочь, но лишь только узел начинает спадать — агрессивно отталкивает Лёшу от их любовника и так же резко входит, жёстко выёбывая эту охуенную, ненасытную омегу под ним. Сука. Сука. Сука. — Тоша… — Заткнись, Смолов! — Хочу твой узел. Хочу вас обоих. Хочу вас… Антон соображает остатками мозга. Он понимает, что это небезопасно. Но злость и зависть, чистая ревность, рвут изнутри, почему Федя только Лёшин, когда он их?.. — Давай, братик. Антон со страхом на глазах смотрит на брата, но Лёша лишь кивает, улыбаясь как сам дьявол, и жадно целует близнеца, заставляя того громко зарычать в поцелуе, глубоко, правильно кончая в дрожащего от удовольствия Смолова, впервые выпуская узел. — Это пиздец. Братик, это пиздец… — Федечка-пиздец… Цени моё благородство, я тебя не отрываю от него, позволяя прочувствовать от начала до конца. — Прости. Антону нихера не жаль.

***

Марио такой приятный. От него пахнет океаном, травой и брауни с вишней. Точно так же, как и от Дениса — пара. Смолов крепко обнимает альфу за шею, пока его тащат из душевой до пустой раздевалки, где кроме Дениса и двух врачей — никого. Он не понимает, что не так — вода была чуть холодная, да, но в целом… — Федя, где больно? Феде больно? В голове — от нервов. В груди — от истерики, которой не было. Внизу живота — от… От его тупости. — Он был в душевой, без сознания, и кровь… — Омега? — пожилой доктор смотрит на Федю с усмешкой, и тот кивает. — Шесть недель… — Молись, идиот. Федя молился. Впервые, блядь, в жизни смотрел на свои руки и молил о том, чтобы всё было хорошо. Прекрасно ведь знал, что не один больше, но до последнего отрицал это. А ведь просто мог попросить замену у тренера, и всё было бы иначе… Смолов так хотел бы побыть один, но лишь только он выходит в холл частного медицинского центра, как его тут же обнимет Денис, без слов спрашивая, всё ли в порядке. — Всё отлично. Перенервничал… — Федя! Какого лешего ты вообще забыл на поле в твоём положении?! Альфа узнает — тебе мало не покажется! — Альфа не узнает, — слишком резко отрезает Смолов, и Денис удивлённо вскидывает брови, но молчит — не его дело. — А их двое. В полном порядке. Немного витаминок, и мы будем готовы к новому Чемпионату.

***

Смолов каждый день кидает по несколько сториз, ясно видно, что рядом с ним — Черышев, и это успокаивает каждого Миранчука по-отдельности. Он не один, рядом — занятая омега, а не его новый альфа. Федя в безопасности. Он солгал им. Сказал, что они просто привыкли к нему, он перенервничал, из-за стресса они почувствовали его. «Если бы это была течка — вы бы меня ещё неделю из постели не выпускали». Течка перестала быть такой яркой, потому что оплодотворение было. — Нас наебала омежка, братик, — тихо шепчет Лёша, открывая очередную историю Смолова, и обнимает брата, закинув на него ногу. — Он бы сказал. — Действительно? В режиме «обратная съёмка» Федя пьёт какую-то вряд ли полезную разноцветную дрянь, выглядит как фруктовый лёд, и ярко улыбается, нежась под до сих пор тёплым итальянским солнцем. — Он похож на кота. — Лёш, я скучаю по нему… — Ну, Федечка, видимо, не скучает по нам. Ему и так хорошо. — Мы ведь сами виноваты. Не давали ему ничего, кроме траха. Он испугался… Он ведь омега. — У него язык не в жопе. Если бы мы имели к этому отношение… Телефон вибрирует, оповещая о прямом эфире Смолова в Инстаграм, и Антон даже не удивляется, что у Лёши на него уведомления. Антон тыкает на оповещение на телефоне брата, и быстро подключается, видя Федю — точно такого же, как в сториз. Счастливый, солнечный. Ярко улыбается, поправляя свои волосы, и ставит телефон на стол. Общается с фанатами, шутит, заразительно смеётся, иногда переводит камеру на Дени, болтающего с Марио и их девочкой в глубине сада, даже снимает себя сверху, показывая животик, обтянутый футболкой. Антон тянется за своим телефоном, и Федя замечает, кто присоединился к прямому эфиру, это видно по чуть испуганному вздоху. — Ты тоже вошёл? — Как обычно, после тебя, — Антон усмехается, заваливаясь обратно на кровать, и снова любуется Смоловым, не сразу улавливая, что он там вообще рассказывает. Его блядские губы!

«Федя, когда вернёшься в Россию?» — Пока перелёты проходят хорошо, поэтому путешествую, но совсем скоро домой… Иначе Марио меня убьёт за украденного Дени. «Были ли странные желания, токсикоз?» — Токсикоза не было. Изжога замучила, но всё хорошо. Из самых странных желаний… Картошки хочу, жареной с луком. Никогда не любил, а сейчас готов отдать за неё всё… Но слишком вредно. Я ем много сладкого, до беременности не ел, сейчас могу шоколадку за раз, не могу держаться. Сильных пищевых извращений нет, вообще всё…

Фёдор громко охает, прикладывая свободную руку к животу, где толкается один из малышей, и глубоко дышит.

— Это очень, очень больно. Видимо, потому что их двое…

В чат сыпятся однотипные сообщения, которые ничего хорошего для Феди не сулят, и он ещё раз охает.

«Они не чувствуют себя в безопасности. Нет папы-альфы, что успокоит их и сбережёт тебя, это инстинкты».

— Они в полной безопасности, как и я.

На фоне Денис зовёт Смолова, и тот быстро прощается со зрителями, к своему счастью, избегая продолжения той темы. — Мы с тобой альфы, а он намного смелее и сильнее нас двоих. — Почему? — Потому что не боится. Ни быть один, ни быть омегой, за детей готов рвать даже через телефон. А мы за нашу омегу не можем даже побороться с ним же. — Он не наша омега! — И кто в этом виноват, Лёш?

***

«Это инстинкты. Они не чувствуют себя в безопасности».

Федя всегда был слишком ранимым, а сейчас, сжимая животик, он даже не пытается себя контролировать. Он вредит собственным детям, именно тем, что он у них один. Что он жалкая омежка, временный трах для Миранчуков, и сейчас он ничего не может исправить, даже ради детей. Он готов отдать своим детям свою жизнь, но этого недостаточно. Он никогда не будет достаточно хорош в одиночку. — Федя, что случилось? — Денис с удивлением обнаруживает Смолова в общей гостиной, хотя до завтрака ещё сорок минут, и присаживается рядом с ним, тут же обнимая, позволяя ранимому другу плакать в его плечо. — Я ужасный родитель… — Это не так. Ты просто переживаешь… Поплачь, потом говори. Но ты будешь хорошим папочкой. Я видел какой ты с нашей малышкой. Фёдор плачет громко, горько, крепко сжимая друга, и никак не может перестать думать, думать, думать. Из него будет ужасный родитель. Из него ужасная омега — слишком большой, слишком сильный, своенравный. От него даже в футболе, которому он посвятил двадцать четыре года жизни, мало пользы! — Вчера в чат писали, что из-за того, что я без альфы, они не чувствуют себя в безопасности. Что это вредно… Я всю ночь читал форумы, это действительно так. У всех так. — Ты не пробовал снова поговорить с ним? С альфой. — Что я им скажу? Я пытался сказать в августе, но всё кончилось как обычно. Ну, теперь они точно в курсе — лайки на месте, — Федя заходится в новой порции рыданий, но слова Смолова как пощёчина для Черышева. Денис молчит, чуть отстранившись от Феди, и внимательно рассматривает своего друга. Достаточно ли они близки?.. Достаточно. Его ли это дело? Теперь да. Вынесет ли это Федя? Вот сейчас и узнает… — Смолов, ты дебил? — Ч-что? — Твой альфа даже не знал, что ты носишь его ребёнка? Ты дебил?! — Он сильно младше, и… Никто к этому не готов. Он не догадается. — «Он» или «они», Смолов? Оба Миранчука не спускали с тебя взгляда все сборы. Какого чёрта ты им не сказал?! — Я не знаю… — Ты идиот. Хотя бы потому, что ничего не сказал им, в лицо! Денис слишком зол. Денису жаль, что он не может сохранить этот секрет друга, печатая сообщение своему альфе, но так будет лучше для всех.

«Мы с Федей возвращаемся в Москву. Можешь выдохнуть». «Всё хорошо?» «Передай Миранчукам, что я убью их. И ты убьёшь. И Игорь. И кто-нибудь ещё, кто чуть с ума не сошел за беременность Смолова». «Merda».

— Ты спал вообще? — Не очень… — Мы едем домой, сегодня же. И не смей злиться на меня! — Они возненавидят меня. — Они не посмеют дотронуться до тебя, Федь. Мы с Марио рядом, и не только мы, Артём с Игорем… — Слава богу, что Артём альфа, а не Игорь. — Игорь достаточно агрессивная бета, и я бы на твоём месте переживал о том, что твои альфы могут получить сотрясение от его подзатыльников. Может, всё и вправду будет хорошо?..

***

Марио заливисто смеётся над Федей и Евой, снимая их яркие танцы под российскую попсу, и Федя даже не смущается, сжимая ладошки темноглазой малышки, иногда отвлекаясь на блинчики, что он готовит для них с Евой. Хорошенькая, милая, слегка кудрявая и безумно деловая. Маленькая копия Марио. — О, это плохая песня… — Смолов тянется к телефону, чтобы переключить, но Ева пищит, дёргая его за руку. — Федя, оставь! Мне нравится! «Я крокодил, крокожу и буду крокодить» на слишком высоких нотах поёт малышка, повторяя движения из случайно увиденного видео, и Федя не может сдержать смеха, с ужасом признавая, что его тоже тянет подпевать и даже что-то копировать. В доме Черышева и Фернандеса слишком хорошо. Тепло, счастливо, бегает маленькая Ева, и даже нашлось место для Смолова — Федя уверен, что он не мешает им. Денис отказался оставлять его одного, Марио настаивал. Но Федя прекрасно понимает, зачем он здесь. В один прекрасный день его схватят, отвезут к его альфам, и Федя уже никуда не денется. В какой-то момент он думает, что это и к лучшему.

— Почему Игорь вообще позволяет себе выёбываться?! На нас! Мы альфы! А он всего лишь бета! — Артём. — Что Артём?! — Потому что Артём альфа, его альфа, если вы забыли, — как маленьким объясняет Денис, не сдерживая смешка, и Федя отчётливо представляет, как оба Миранчука закатывают глаза. — Дурацкий Дзюба!

Федя различает их даже по голосу. Он не чувствует их запаха, лишь потому, что это дом Марио — всё пропитано им и его семьёй. Наверняка, они не чувствуют его — Смолову иногда кажется, что он тоже уже пахнет Марио, настолько сильно они с Денисом оберегают его. — Зачем?.. — Потому что так нужно. Они знают, что ты здесь. Ева, — Марио делает интуитивный жест «на ручки», и малышка радостно несётся на отца, что крепко прижимает её к себе, подбросив в воздухе. — Там папа приехал, нужно его встретить. Фёдор боится до ужаса. Крепко держится за кухонную тумбу, выключив плиту, глубоко дышит, как учат эти дурацкие видео на Ютубе, и снова, отчего-то, молится. Альфа никогда не тронет свою беременную омегу, но даже простая истина не успокаивает. Он идиот. — Федечка… Пальцы сводит от стальной хватки, и Федя с трудом отрывает свои руки от столешницы, громко дыша. Лёша и Тоша, прямо за его спиной. Только обернись. — Федечка, извини нас. — Денис рассказал нам, что тебе очень плохо, и… — Вы только поэтому пришли, из жалости? — Мы пришли, потому что ты наша омега. — И без тебя сложно. Я… Мы очень скучали. — Потому что ты носишь наших детей, и мы хотим быть в их жизни. Мы хотим быть в твоей жизни, с тобой. «Глубокий вдох и медленный выдох, Фёдор. Просто посмотри на них». — Я тоже очень скучал… — слеза слишком быстро бежит по щеке Феди, и он злится сам на себя, за излишнюю эмоциональность, оборачиваясь. — Я не хотел портить вам жизнь. Лёша так очевидно злится, а Тоша нервничает. Оба уставшие. Оба красивые и до сих пор сносящие ему голову. Такие разные. Лёша сильный альфа, более инстинктивный. Патриархальный. Антон видит в Фёдоре равного себе, Антон слушает его. Антон за него боится. Антон любящий. — Никогда больше не говори этой ерунды! — Лёша вспыхивает, торопливо приближаясь к Феде, и крепко прижимает его к себе. — Если ты будешь так делать, я прикреплю тебя к Антону. Тоша всегда со мной. — Федечка, — объятия Антона мягкие, его объятия — комфортные и любящие. Он старается успокоить Федю, и от этого успокоиться сам. Антон был слишком зол, когда узнал, что это они с братом тут отрицательные герои, когда выслушивал Игоря, Дениса, и снова от Игоря. — Как у них дела?.. — тихо спрашивает Антон, прикладывая ладонь к животику, и Федя впервые чувствует детей, но совсем иначе. Легко, волнительно. Не больно. — Они счастливы. — Мы теперь тоже, — шепчет Лёша, целуя Смолова в висок, и касается пальцев брата, так же положив свою руку на живот. У них слишком многое впереди, Смолов может только представить их ужас, когда они столкнутся с первыми трудностями, ещё до детей… Но каждый уверен, что они будут счастливы втроём. И близнецы уверены, что метки на загривке Смолова будут смотреться идеально.