Не предусмотрено в маршруте

      В конце августа, перед началом осени железнодорожные вокзалы становятся чересчур многолюдными. Человеческий поток движется быстро, хаотично, напоминая гигантский муравейник. Окружающее пространство переполняется запахами дешёвого кофе и едой на вынос, к которым примешиваются ароматы немытого тела, дорожной пыли, креозота и ещё бог знает чего.       В зале ожидания не протолкнуться, и уж тем более не выискать свободного места.       Эрвин высокий, и с высоты своего роста он может окинуть взглядом почти всё помещение. До поезда ещё целый час, он ужасно устал за последние сутки, бегая по городу по собственноручно составленному маршруту. Коротать время в кафе нет никакого желания — в сумке лежат бутерброды и бутылка газировки, нужно всего лишь найти место, где можно спокойно перекусить перед дорогой.       Однако зал забит под завязку, но даже если происходит чудо и место оказывается незанятым, на то находится причина. Например, рядом с орущим младенцем и его нервной мамашей целых три свободных места, куда никто не подходит (и Эрвин в их числе), а груда чемоданов возле другого пустого сиденья такая огромная, что не подобраться.       Эрвин вздыхает и переводит взгляд на «галёрку»: возле стен на голом кафеле сидят те, кто не очень брезглив и готов пожертвовать чистотой штанов ради возможности отдохнуть. Здесь ещё много свободного пространства, а у Эрвина, кажется, нет особого выбора. Он пробирается вглубь, где можно найти местечко поспокойнее, такое, чтобы кто-нибудь из людей невзначай не сел ему на коленки, и облегчённо вздыхает, когда видит кое-что подходящее.       В небольшом уютном закутке пристроился только один невысокий паренёк с единственной сумкой багажа, а рядом с ним ещё полно места для такого здоровяка как Эрвин.       Честно говоря, он уже не думает о чистоте полов, когда облегчённо садится и облокачивается спиной о стену. Пристраивает рядом огромный рюкзак в половину его собственного роста и начинает в нём копаться, увлечённо выискивая свой перекус.       На ближайшие пятнадцать минут жизнь кажется раем, пробегающие мимо люди — забавными и интересными, запах вокзала — приятной изюминкой, украшающей его путешествие, а холодные плиты пола навевают мысли о трудягах, которые строили и ремонтировали это здание. Хочется сделать несколько фотоснимков, но в этот момент он замечает, что несколько капель соуса запачкали ему ладонь. Их можно было бы слизать языком, однако в его забитую эйфорийным угаром голову всё-таки пробираются мысли об антисанитарии. Приходится чистой рукой копошиться в рюкзаке в поисках салфеток. Пачка салфеток будто нарочно не желает выбираться на волю, зацепившись за что-то. Эрвин с силой тянет упрямицу и с удивлённым видом наблюдает, как его драгоценные фотографии, которые он буквально за полчаса до того забрал из фотосалона, разлетаются по всему полу.       Он чувствует себя совершенно растерянно. У него между колен зажата бутылка с водой, грязной рукой он держит остатки бутерброда, а второй как-то судорожно сжимает проклятую пачку салфеток. Он почти наяву видит, как по его фотографиям идут чьи-то тяжёлые ботинки, или лёгкие кеды или — упаси Господи! — тонкие шпильки.       Но этого не происходит. Кто-то внезапно начинает собирать рассыпавшиеся фотографии, даже отпихивает невнимательного мужчину, что как раз собирается насупить на фото лавандовых полей. Фотография получилась красивой, было бы жаль её испортить.       И тут Эрвин понимает, что его нежданный помощник — это тот парень, рядом с которым он ранее уселся.       Он выглядит молодо, а в синих джинсах, чёрных кедах и белой футболке с принтом кажется подростком. Но когда он оборачивается, чтобы молча отдать собранные фотографии, Эрвин понимает, что он старше. Фотографии он забирает чистой рукой (салфетки он кидает себе на живот), и благодарит коротко, но сердечно и с улыбкой.       У этого парня серые внимательные глаза, он не улыбается и ничего не говорит, но кивает в знак того, что благодарность принята, а потом снова усаживается рядом. Эрвин смотрит на него, чувствуя себя немного неловко, и видит, что в отличие от него самого, тот сидит не на голом полу, а на целой стопке газет, прикрытых сверху целлофановым пакетом.       Это ещё сильнее смущает, но в то же время интригует. Эрвин доедает свой бутерброд, вытирает руки, поглядывая искоса на молодого человека. Впрочем, наблюдать особо не за чем. Тот сидит спокойно, на лице отрешённо-мрачное выражение, в руках нет ни книги, ни телефона или плеера. Он просто спокойно ждёт и, кажется, это его совершенно не тяготит.       У него подбритый затылок и виски, что немного напоминает не то военную стрижку, не то модное молодёжное движение. Эрвин не силён в моде, поэтому затрудняется сказать.       Наверное, его взгляды слишком бестактны, потому что парень наконец поворачивает к нему голову и смотрит раздражённо.       — Простите, я не хотел вас обидеть, — дружелюбно извиняется Эрвин. Он говорит по-французски с кошмарным акцентом, сам это знает, хотя исправить отчего-то не получается, даже после двух недель, в течение которых он путешествовал по Франции. — Я просто хотел вас поблагодарить. Разрешите рассказать немного о фотографиях, которые вы спасли для меня? Эрвин очень старается говорить правильно, невольно вспоминает школьные занятия и наставления отца. Французский был первым иностранным языком, который он выучил.       Парень смотрит равнодушно, но на дне его серых как дождь глаз видится немного раздражения в стиле «помог идиоту на свою голову», однако никаких вербальных возражений не поступает, так что Эрвин берёт в руки стопку фотографий и, бережно перебирая, начинает рассказывать.       Из-за того, что фотографии перемешались, улицы Парижа чередуется пейзажами Прованса, разбавлялись яркими вкраплениями Лазурного берега, архитектура смешивается с людьми, машинами и морем.       Эрвин увлечённо рассказывает о Соборе Парижской Богоматери и французской революции, и тут же переключается на то как мсье Дюваль (вот смотрите, это он) уже тридцать лет как следит за виноградниками небольшой винодельни в Бургундии (это тот самый пино-нуар, правда похож на шишки?).       Эрвин всё больше увлекается, ему всегда нравилось рассказывать, может поэтому он долгое время работал учителем. Его неожиданный слушатель молчит и иногда перевод взгляд на лицо Эрвина. Но это молчание вместе со взглядами красноречивее любых слов! Настороженно-недоверчивый поначалу, его всё больше затягивает во вдохновленный рассказ Эрвина. И Эрвин чувствует себя волшебником, что, протянув руку, зовёт: "Пойдём со мной!" И кажется, ещё минута — и они взлетят над пыльным городом, шумным вокзалом и людьми, улетят туда, где свежий воздух и морской бриз, а линия горизонта теряется между небом и морем.       Они так близко склоняются друг к другу, что когда рассказ заходит про чайку, нагло утащившую кусок ветчины прямо из рук, Эрвин кожей возле губ чувствует как фыркает от смеха его новый знакомый.       Сердце отчего-то бьётся в груди сильно и взволнованно. Он переводит взгляд с фотографии небольшого кафе на темноволосую макушку и чувствует что-то непонятное, робко-теплое, разливающееся в груди. Он замолкает. Перед глазами у него кончики волос неровной чёлки, светлая полоска кожи на лбу и — ох! — в следующее мгновение они уже сморят друг на друга.       Взгляд серых глаз спокойный и открытый, совсем не похожий на тот замкнутый и настороженный, каким он был в начале их знакомства. И серый цвет радужки, оказывается, совсем не сплошной, а как будто с прожилками. Есть светлые, почти белые, есть тёмные как грозовая туча и совсем немного нежно-голубых как утреннее небо.       «Мы даже не знакомы», — думает Эрвин.       «Он мужчина»       «А вдруг он обидится?»       Эрвин не может точно уловить момент, в который они одновременно отводят взгляд и смотрят на часы. На самом деле одновременно, как будто специально репетировали много раз, но это совершенно точно не так, и у него появляется странная не то мысль, не то чувство, словно у них один организм на двоих. Это выбивает из колеи сильнее внезапных чувств к незнакомому парню, от близости которого до сих пор горят уши и щёки, а сердце глухо выбивает путь наружу из грудной клетки.       И в этот момент он замечает время на часах. Профессионально поставленный голос по громкой связи сообщает о скором отбытии поезда, и Эрвин в панике оборачивается на своего соседа-слушателя-знакомого, встречается с таким же заполошным взглядом, и одновременно выдыхают:       — Поезд.       То, что они подрываются с места одновременно, Эрвина совсем не удивляет. Не удивляет и то, что они быстрым шагом, почти бегом, спешат в одну сторону, расталкивая толпу.       Что-то внутри Эрвина абсолютно уверено, что всё идет как надо, когда они достигают дверей вагона. Мысль о странности происходящего закрадывается у него только в тамбуре и он тут же её озвучивает.       — Подожди. Мы что, оба едем в Испанию?       — Ну да, — его невысокий попутчик (действительно невысокий! Его тёмная макушка где-то чуть выше уровня плеч Эрвина) смотрит снизу вверх как на идиота. — Или ты думал, я тебя провожать пошёл?       На самом деле Эрвин ни о чём не думал, а просто плыл в мы-вместе-всё-хорошо чувстве, так что он решает ничего об этом не говорить.       — Эрвин Смит, — вместо этого представляется он и протягивает руку.       — Ривай Аккерман, — ответное рукопожатие короткое, крепкое и уверенное, как и он сам.       Его ладонь хочется удержать подольше, но Эрвин — взрослый сознательный мужчина и, конечно же, этого не делает. Впрочем, Ривай что-то такое замечает. Он смотрит хмуро и предупреждающе. Возможно это означает «не сейчас», а возможно «только попробуй!», и Эрвин обещает себе, что обязательно постарается выяснить этот нюанс. И ещё много-много разных нюансов, которых, он уверен, найдёт в запасе своего попутчика.