Обряд

И вновь закат звенит зеленым, и вновь сужаются зрачки, Как сопрягаются клинки из звонкой пряжи раскаленной. Коль солнце пляшет в доме Пса, Луна приходит к дому Волка, И по хребту бегут иголки, и горький дым застит глаза. Я разорву тебя на девяносто девять ран, Я отплачу тебе за луны полные сполна! Согрею кровью твой голодный лик, холодный храм. Не смей ходить в мой дом, Луна. Изуку нервно ходил по комнате, шебурша тканями. После такого знакомого рева дракона, от которого волосы встали дыбом, а на лице расплылась дурацкая улыбка, он ожидал, что Кацуки явится с минуты на минуту. Вот ещё немного — и двери откроются, Кацуки ввалится в комнату и… Да Изуку и сам готов был броситься навстречу. Только вот никто не приходил. Все время обучения он старался не думать о Кацуки, концентрируясь на учебе и тренировках. Пока он был в деревне, забыть не получалось, но у шамана это удавалось очень неплохо. Ожидание не было тягостным, оно было фактом, с которым Изуку ничего не мог поделать, кроме как терпеть, работать над собой и стараться. Он так углублялся в учебу, что «улететь с Кацуки» перестало быть целью. Он хотел быть сильнее не ради всадника, но ради себя. Мысли все равно бродили в голове, проскальзывали грустными напоминаниями, но Мидория всегда мог вовремя остановиться, прежде, чем упасть в уныние. Он умело тормозил себя до того, как тоска охватывала его. Грусть и печаль не поможет ему, ничего не изменит, в этом нет смысла. Получалось не сразу, но с каждым разом все лучше. Энергию он направлял в другое русло, а шаман ещё и помогал выбивать дурь. — Есть время грустить — значит, не устаёшь, — прозвучал в голове голос учителя, когда он подбивал мальчишке колени. А сейчас все сдерживаемые переживания вскрылись, и Изуку не находил себе места. Последние полгода не были такими нервными, как эти несколько часов в комнате. За маленьким оконцем было слышно пение птиц и шум цикад. Мидория нервно выдохнул и постарался успокоиться так, как делал это с учителем: сидя, со скрещенными ногами, пытаясь спокойно дышать. Шаман называл это медитацией. Постепенно единственным, о чем он думал, стало птичье пение. Плечи его расслабились, а руки перестали сжимать красную ткань. Открыв глаза, он спокойно выдохнул, достал припрятанную тонкую книжку и принялся читать. Ему принесли легкую жидкую пищу и проводили в ванную комнату, омыли тело тёплой ароматной водой и очистили его самым неприличным образом. Краснея и раздвигая ноги, он скулил от неприятного ощущения разбухающего живота и проклинал, что родился парнем. — Был бы я девушкой, все было бы проще, — в очередной раз очищаясь, бормотал он. Красная жрица, стоявшая за резной грубой ширмой, сочувственно усмехнулась. — Да, не повезло, — с сожалением сказала она, — родись ты на пару сотен лет раньше — и точно бы умер при родах. Раньше считалось, что омега-мужчина… — она замолчала. — Это ошибка природы, — закончил за неё Изуку, — знаю я, — с грустью шептал он, разминая затёкшие от неудобной позы ноги. — А правда, что метку ставить больно? — проскулил Мидория, прикрывая обнаженное тело. Поймав на себе взгляд жрицы, он смутился и опустил глаза в пол. Каменная плитка выстилалась узором в огромный кровавый цветок. — А мне откуда знать, — пожала плечами девушка в алом, — да и ты не узнаешь. Всадникам запрещено ставить метки. Драконья кровь может навредить телу омеги. Некоторые умирали. Изуку остолбенел и замолчал, не реагируя на действия жриц. Его снова омыли, переодели в чистую алую одежду, до безобразия похожую на ту, в которой он прибыл в храм. Только на этот раз живот обмотали широким расписным поясом, а в слоях мелькала белая ткань. — Зачем столько одежды? Ещё и такой неудобной… — поднимая руки и пытаясь вытащить ладони из рукавов, говорил он. — Это ритуальное платье. Символизирует страсть. Подумай сам: чем дольше тебя раздевают, тем больше желание. Это ведь загадка для альфы… Изуку вяло улыбнулся, мысленно оспаривая каждое слово. Какое тут желание? Двигаться неудобно, сражаться тоже. Его собственная загадочность была очень спорной: они с Кацуки прожили бок о бок полгода, его видели и в грязи, и в рыбе, и в навозе, и ряженым, и пьяным, и битым. А тут десять слоёв тряпок разбудят страсть. Ха-ха. На лицо ему нанесли пудру, от которой Мидория начал чихать, обрызгали маслами, напоили загадочной терпкой водой и вплели в отросшие волосы украшения и цветы. Делать ничего не нужно было: сиди и жди, руки поднимай и головой не тряси, а утомляла эта подготовка куда сильнее, чем тренировки с шаманом. Его провели и усадили в большую комнату, украшенную варварскими амулетами, цветными невесомыми тканями, закреплёнными у потолка, подвесными фонарями, будто висящими в воздухе. На темных стенах виднелся силуэт дракона, отличающийся всего на несколько тонов. Его было видно только под определенным углом и, проходя по комнате, он наблюдал, как появляется и исчезает громадное прекрасное чудовище. Посреди находилось ложе, и взглянув на него, Изуку тут же покраснел и стыдливо опустил глаза. Весь этот ритуал был создан явно для того, чтобы чувствовать себя неловко. Неужели каждая течка будет проходить вот так? Он досадливо цыкнул языком, жалея, что почти не слушал, что говорила Урарака. Обилие украшений сопровождалось почти полным отсутствием мебели. Кроме ритуального большого ложа, заправленного мягкой тканью в тон наряду Мидории, низкого столика и нескольких подушек на полу, больше ничего не было. Ему помогли аккуратно сесть на подушку у невысокого столика, поправили одежду и зажгли благовония. — Жди. Альфа скоро придёт, — шепнула уже знакомая жрица, пристраиваясь в ровный ряд уходящих соратниц в красных капюшонах. Он сидел. Уставший после дороги, ожидания, всех бесстыдных омовений, замотанный в ритуальные тряпки, он снова погрузился в медитацию, отключаясь от нервного ожидания. Изуку сразу почувствовал… Знакомый запах. Тяжело ударило в ноздри, заставляя тело тут же покрыться мурашками. Удивляясь собственной реакции, он задрожал, пытаясь вдохнуть как можно больше. Изуку не знал, сколько времени прошло. За окном уже потемнело, когда он услышал скрип двери. Все спокойствие медитации моментально снесло, и он, пытаясь оставаться спокойным внешне, глубоко и ровно дышал. Хотелось не показывать своего волнения, не выдать себя. Но он выдавал с головой. Дверь открылась и Изуку не сдержался, быстро приподнявшись с подушки, сминая платья и пытаясь не запутаться в тканях. Кацуки вошёл по-хозяйски, широкой походкой, сразу заполнив собой все помещение, одним своим присутствием пригвоздив мальчишку к месту. Хмурый, загоревший, он смотрел на Мидорию, подходя все ближе и ближе. Подолы его ритуальной алой одежды развевались за спиной при каждом шаге, и многочисленные бусы звенели в такт его шагам. Он замер посреди комнаты, окинул взглядом зал, остановившись на Изуку. Мидория вжался в подушку, не в силах оторвать взгляд от напряженного Бакугоу. Встреча представлялась ему совершенно иначе и это напряжение пугало до дрожи. Ему хотелось позвать Кацуки по имени, хотелось услышать хриплый голос, хотелось коснуться грубой руки. Он попытался встать снова, медленно, чтобы не запнуться за свои одежды, испуганно глядя на всадника. Мидория сглотнул ком в горле, потёр неожиданно замёрзшие руки и тут же понял, что не дышал все это время. Он поджал губы и выдавил из себя: — Рад тебя видеть. Прозвучало совсем не так уверенно, как хотелось. Он едва смог выжать из себя слова, прохрипев их на драконьем языке. Кацуки пожал плечами, будто смахивая с себя что-то, преодолел расстояние между ними в несколько шагов и рванул красную накидку с плеч. От неожиданности и испуга Изуку рухнул, ноги запутались в одежде. Страх накрыл с головой, но Изуку не паниковал, быстро обдумывая план действий. Видимо, от него действительно сильно пахнет, раз Кацуки повёл себя так агрессивно. Решать нужно было быстро. Он слышал шаги, быстро сгрёб неудобные юбки, намотав их на руку, и юркнул под тянущейся к нему рукой. Мидория не видел лица Кацуки, успевая уворачиваться от цепких лап и подножек, и обдумывал отступление. Окно или дверь. Он пересёк расстояние до окна, слыша за собой быстрые движения Кацуки, глянул вниз и замер. Скалы, огромное дерево, обрыв. Слишком высоко. Разочарованно цыкнув языком, Изуку глянул через плечо и понял, что бежать уже некуда, Кацуки перекрыл пути к отступлению. Красный, злобно сжимающий рот, он выглядел слишком пугающим. Изуку замер, внимательно глянув на него ещё раз, и усмехнулся, вспомнив все слова шамана. Не стесняясь, он протянул руки к Кацуки, прижался и сдавил в объятиях что есть сил, выжимая из всадника шумный выдох. — Я не сразу понял, что ты стараешься не дышать, — смущенно улыбнулся Мидория, быстро отпрянув, — думал, что ты пытаешься меня насиловать. — Придурок мелкий, — зашипел Бакугоу, — я хотел стянуть с тебя неудобные тряпки, чтобы нормально проверить твои бесконечные уроки, а ты что устроил? Почему я должен за тобой бегать? — Кацуки закрывал нос рукой. — Ну и прет от тебя! Изуку едва сдержал улыбку, но тут же радостно рассмеялся, не в силах перестать смотреть на Кацуки. — Ну? Проверил? Кацуки не ответил, молча притянул к себе мальчишку и сгреб в тесные объятия, шумно и медленно выдыхая в волосы. Он так же резко оторвал от себя Мидорию, сжимая губы и отводя глаза. — Готов? — прохрипел он. Изуку не успел ответить, когда Кацуки замахнулся. Он резко пригнулся, проскочил под тяжелой рукой, стёр пот со лба тонким рукавом. Всадник довольно хмыкнул и замахнулся снова, быстрее, тут же подставляя подножку. Стоило больших усилий не запнуться о ткани, но Изуку справился. Третья попытка была такой быстрой, что мальчишка едва смог увернуться. Он понимал, куда может последовать удар, но не успевал увернуться. Кацуки развернул его за плечо, и рванул вниз, повалив на пол. Изуку скривился, не скрывая досады. Столько тренировок и все зря. Кацуки стоял над ним, гордо улыбаясь, глядя сверху вниз. В глазах защипало от обиды и Изуку закрыл лицо рукавами. — Че с тобой? — непонимающе спросил Кацуки, сев рядом. — Я так пытался дотянуться до тебя и… — Изуку громко всхлипнул, краснея от стыда. Ещё и рыдать не хватало в первую встречу! — Тебе уворачиваться надо было, а не меня доставать. — Да я не об этом, — с досадой прошептал Мидория, протирая глаза. — Я тоже, — голос Кацуки звучал серьёзно, и Изуку, повернув голову, увидел явно нервничающего, дёргающегося на каждом слове альфу. — Я понимаю, о чем ты говоришь. Изуку замер, обдумывая услышанные слова. Потёмки чужих мыслей будто приоткрылись для него и он увидел перед собой не просто сильного всадника, варвара, убийцу чудовищ, грубого альфу. Он увидел человека, слышащего его правильно, волнующегося от этой встречи и сдерживающегося, чтобы не кинуться на него прямо сейчас. — Ты в порядке? — взволнованно спросил Мидория. Голова у него слабо кружилась, и он мягко коснулся крепкого плеча. Кацуки нервно дернулся. — Если это можно назвать порядком. Хочется убить тебя или сожрать. Все как обычно, блять. Мысли сложно собирать в кучу, в голове полный бедлам. Изуку опустил глаза в пол, не ожидая такой откровенности. От слов Кацуки стало жарко, а дыхание участилось. Голова кружилась все сильнее. Протянув руку, он невесомо коснулся плеча всадника, провёл пальцами к локтю. Кацуки замер напрягся, сжал руки в кулаки. — Да ты издеваешься, блять, — прорычал он сквозь зубы. Изуку поднял на него удивленный взгляд. Хриплый голос звучал будто вдали. Слабая дрожащая улыбка появилась на лице Мидории. — Терпение не мой конёк, Деку. Грубые руки Кацуки непривычно мягко и аккуратно коснулись щёк Мидории, поглаживая, большими пальцами проводя по губам. Всадник судорожно выдохнул, зарычал глухо, несдержанно и подхватил вскрикнувшего, но не вырывавшегося Изуку на руки. Наоборот, тот прижался к груди, коснулся разбитыми пальцами шеи, легко проведя к ключице. — Ты доиграешься, — прошипел Кацуки, стараясь не смотреть на мальчишку. Стоило большого труда сдерживаться, не вести себя как животное, не сделать больно. Кацуки аккуратно уложил Мидорию на гигантскую кровать, но тот приподнялся, притягивая к себе, смело целуя, едва ли не мурлыча в губы альфы. Кацуки скинул венок с головы мальчишки, сорвал с себя звенящие ряды бус, чертыхнувшись, стянул пояс, ругая себя за спешность. Усилившийся запах Деку сводил с ума, плавил сознание. Мидория тёк прямо в его руках: скинуть ещё немного этих проклятых платьев — и можно будет коснуться, понюхать, слизать. Изуку не прикрывался от стеснения, когда с него стягивали очередную тряпку. Губы у него сохли, сознание плыло, растекалось между пальцами, путалось в снимаемой одежде. Хотелось сорваться, выпустить животные когти, рвануть одежды с извивающегося тела, уткнуться носом в живот, упиться запахом горячей кожи, слизнуть пот, провести языком вдоль позвоночника, укусить, впиться зубами в основание шеи. Кацуки мысленно одернул себя, на мгновение взяв в руки. Контролировать себя было сложно. Изуку смотрел на него томно, умоляюще, блядски. Все животное затмило человеческое, напоминая о себе лишь редкими стыдливыми ужимками. Мальчишка лежал, без стеснения поглаживая себя, тянул к нему руки, облизывал шею. Кацуки рычал, сжимая кулаки, впивался в припухшие губы, обкусывал их, обсасывал. Хотелось не сделать больно, хотелось быть не животным. Терзаемый своими убеждениями, он хватался за остатки разума, пытаясь сдержать себя. Голый, не стесняющийся своей наготы Мидория, с приподнятыми и согнутыми в коленях ногами, бесстыдно шепчущий его имя, стал самым сложным, заставлял терять контроль, давая волю гормонам. Тогда, на мгновение, будто теряя рассудок, Кацуки впивался до темных пятен в белые, не загоревшие бедра, слизывая текущую из дырочки смазку, глубоко проникал языком внутрь. Громкие стоны Изуку лишь больше раззадоривали. С большим трудом он цеплялся за сознание, не давая себе звереть. Разочарованный, томный выдох Мидории срывал крышу, оставляя в голове только одну мысль. Она мелькала где-то вдали, когда он вставил в узкий, сочащийся анус третий палец и Изуку начал насаживаться сам. Почти терялась, когда он вошёл в него — мокрого и узкого, так сильно изогнувшегося в спине и вскрикнувшего, быстро излившегося на живот. Но всегда пульсировала на задворках сознания: не ставить метку. *** Тело болело и ныло, пульсировало. Изуку оглядел себя мутным взглядом: синяков больше, чем светлой кожи, липкий от пота и спермы, на ритуальном ложе. Постельное белье было порвано, а в стене виднелась вмятина. — Выспался? — сонный Кацуки сгрёб его, уложив рядом с собой. — Я грязный, — проскулил Изуку стыдливо. — Мне похуй, — послышался шёпот в спину. В комнате было душно, и Изуку впервые почувствовал запах, смущенно поджимая губы. Запахом течки, казалось, пропитались даже стены. Всегда яркий аромат костра и трав, смешанный с его собственным, более резким, вызывающим, заставлял его краснеть. — Деку. Спи. Заебал. И это не, — Кацуки запнулся, — как называется эта хуйня? Метор… — Метафора, — рассмеялся Изуку, поворачиваясь к Бакугоу лицом. — Ты что, читал все книжки, что я тебе передавал? — И все примечания, которые ты писал, — Кацуки лениво открыл глаза, провёл по спутанным зелёным кудрям, — хуйня ещё та. Изуку тихо хихикнул и начал расспрашивать, что понравилось Кацуки больше, а что меньше. С тяжелым, обреченным выдохом, сонно потирая глаза, варвар поделился своими впечатлениями, не забывая добавить: — Все равно — дерьмо твои книги. Лучше расскажи про свои тренировки и чему научил тебя этот придурок. Мидория с радостью рассказывал о том, как долго не мог решиться на поход к шаману, как сложно ему было добираться до его пещеры и как он заблудился. Воодушевленный интересом Кацуки, он приподнялся на кровати, присел и ойкнул. — Да, жопа будет болеть, — оскалился Кацуки, своим рычащим шепотом вгоняя мальчишку в краску, — два дня безостановочно… — Я понял, — прервал его Изуку, стыдливо закрывая лицо руками, — не продолжай. Мидория услышал, как усмехнулся Бакугоу, и почувствовал, как сильнее сжали его крепкие руки, а затылка коснулось горячее дыхание. Мурашки прошли по телу, и изо рта вырвался неловкий стон. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, тут же её отворили. Изуку вскочил, прикрывая голое грязное тело, и испуганно посмотрел на вошедших жриц, а потом на вальяжно лежащего Кацуки. — Пройдемте за мной, — жрица указала на выход, — пора принять ванну и… — Мы омоемся вместе, — перебил её Кацуки. Жрица внимательно посмотрела на него, кивнула, низко опустив голову, и вышла. — А так можно? — покосившись на самодовольного Кацуки, спросил Мидория. — Да хуй знает, но раз не запретили — значит, можно. — А если бы запретили? — пискнул мальчишка. — Тогда бы просто ввалились бы в ванную вместе! — гоготнул Кацуки. **** Им пришлось спуститься и пройти несколько лестничных пролетов по улице. Изуку, в мягких ритуальных, очень мятых ритуальных одеждах бежал по лестнице, пряча красное лицо от любопытных жриц. Кацуки же накинул шаровары и гордо вышагивал впереди всех, будто это он вёл женщин в алом, а не они его. Их провели в большую комнату, с набранной горячей водой в каменной ванной, намылили грубыми мочалками. Кацуки влез ловко и быстро, расплескав вокруг воду. И улёгся с самым блаженным видом. — Мы же не поместимся, — с сомнением глядя на ванну, прошептал Изуку. — Чё сказал? — хмуро глянул на него Кацуки и схватил за руку, затаскивая в ванну. Изуку вскрикнул, ударил по воде руками, брызгая вокруг. Нахлебавшись воды и протирая глаза, мальчишка оказался прижатым к Кацуки, в стальной хватке горячих рук. Ладони Бакугоу медленно поглаживали тело Мидории. — Что ты делаешь? — шикнул на него Изуку. — Тут же люди, — он обернулся на жриц, стоящих у дверей. — А я пену смываю, — нагло прошептал Кацуки, касаясь губами мочки уха. Его руки опускались ниже, уделяя слишком много внимания бёдрам, оглаживая внутреннюю часть, случайно касаясь яичек. Изуку закусил губу, задрожал. — Ну-ну, девочка моя, — угрожающе ласково прорычал Кацуки. Изуку вспыхнул от этих слов и выскочил из ванной. Жрицы протянули ему полотенца, и мальчишка, укутавшись, выбежал из комнаты под смех Кацуки. *** После первой ночи Изуку осмотрели в самых постыдных местах снова, намазали заживляющей мазью, поцокали языком, позвали поглазеть других жриц, посовещались и выдали две баночки, в одной из которых была такая же заживляющая мазь, а в другой неизвестная субстанция. — Отдашь господину Бакугоу, — сказали ему. Получив ее, Кацуки улыбнулся пугающе похабной улыбочкой. Они много ели, пили хмельное, купались и любили друг друга слишком часто, чтобы совсем молоденькие жрицы не покрывались румянцем, хихикая при виде пары. Их обслуживали как знать, казалось Мидории, смущая и заставляя тревожиться. Он совершенно не привык к подобному и всячески пытался помочь девам в алом. — Тебе здесь не нравится? — спросил Кацуки, нагребая отварной рис. Изуку уныло пережевывал овощи, смотря в оконце. — Угу. Кацуки отложил тарелку. — Давай сбежим, — сказал он слишком серьёзно, не прекращая жевать. Изуку улыбнулся, глядя на него. — А разве так можно? — Мне можно все, — оскалился Кацуки, видя восхищенный взгляд мальчишки, — спокойно доедай и собирайся, только незаметно. Изуку решительно кивнул, вмиг став серьёзным и наигранно спокойным. Он аккуратно доел, пряча в карманы шаровар лепешку, и вышел из обеденной первым. За неделю пребывания в храме Мидория уже порядочно изучил его часть, не переставая удивляться огромным размерам и расположению. Обдумывая план побега, он зашёл в уже привычную ритуальную комнату, и, стоило дверям за его спиной закрыться, как он принялся собирать свои немногочисленные вещи. Книжка, пара сорванных в саду цветов, украденный в местной библиотеке маленький рукописный томик, да ритуальные одежды, которые он решил оставить здесь, надев на себя лишь одну длинную накидку, прячущую все прихваченное добро. Полный решимости, он ожидал Кацуки, сидя на подушках, и, стоило тому войти, подорвался с места. Варвар кивнул ему и подошёл к окну, хватая мальчишку за талию. — Готов? — безумно глядя на Мидорию, спросил он. — О боже, нет! — вскрикнул Изуку. И стоило ему это сделать, как они прыгнули, больно упав прямиком на спину дракона и неловко цепляясь за гребни. — Бля, все время забываю, до чего ты неловкий, — с досадой сказал Кацуки, наблюдая, как ползёт по хребту Мидория, скользя по алой чешуе. — Неужели мы не могли выйти через ворота? — прохныкал Изуку. — Могли, — удивленно ответил Кацуки, — но какой же это тогда побег? Изуку протяжно застонал и, подхваченный за рукав, притянутый ближе, уселся за спиной Кацуки, крепко обхватив его живот руками.