Зависимость

Все зависимы. Он — от никотина. Она — от кофе. А в общем они зависимы друг от друга. Тучи не плывут — тащатся, медленно, заслонив весь небосвод, где-то вдали секундной вспышкой сверкает молния. — Ты же обещал бросить. — Марина морщится от сигаретного дыма, пускать которой так долго отвыкала сама и, трепетно коснувшись плеча мужчины, громко вздыхает. — Марин… — он не знает, что сказать в оправдание, да, впрочем, желания оправдываться нет абсолютно. — Ты, между прочим, тоже обещала… бросить. Его. — на последнем слове Лазарев сжимает сигарету крепче, невольно подумав о том, что бросить его самого, на самом-то деле, гораздо проще, чем того, который ждет ее дома, улыбаясь, как Чеширский Кот. — Я помню… — шепчет Нарочинская и, прищурившись, вдыхает приторный запах ночи. — Я все помню… не получается пока. — он усмехается. Как-то тихо и слишком рвано. Как будто внутри струна лопнула. А у Марины, глядя на его оптимистичную от абсолютной безысходности ухмылку, по телу проходит мелкая дрожь. — Коть… — Нарочинская специально пропускает букву в его имени, зная, что ему это нравится, крепче сжимает его плечо, будто боясь, что он мираж, который сейчас исчезнет. Просто не выдержит и растворится в воздухе. — Прости… — Марина часто моргает, чтобы не разреветься. Даже здесь она продолжает держать себя в строгих рамках. Хирург молча обнимает женщину. Осторожно, как, наверное, никого никогда не обнимал. Та закрывает глаза, утопая в его нежных объятьях. Близко. Тепло. Безгранично приятно. Им хорошо вместе, несмотря на ненавистную сигаретную дымку, несмотря на всю нелепость их негласного союза, несмотря ни на что и вопреки всему. Небо гремит и рвется ломанными вспышками. — Марина Владимировна, нельзя пить столько кофе. — заботливо шепчет мужчина, отодвигая от нее опустевшую чашку. — Знаю. — Нарочинская обводит глазами полутемную ординаторскую. — А что делать? Дежурство… — Оправдание так себе. — ласково усмехается он, садясь рядом с ней на диван. — Согласна. — Марина послушно кивает, положив голову ему на плечо. И уже не нужно ничего говорить. Тишина и так богата чувствами. Разрывает идиллию телефонный звонок. Яркое изображение улыбающегося Брагина на экране заставляет Лазарева отвернуться и от переполняющего напряжения, смешанного с негодованием, ударить рукой по подлокотнику. Марина берет трубку. Почему-то для Кости это хуже, чем удар под дых. По крайней мере, мысленно сломаться и поперхнуться кислородом заставляет быстрее. — Да. — отвечает Нарочинская односложно, надеясь, что разговор не затянется надолго, и неосознанно наощупь находит Костину руку, осторожно накрывает своей ладонью и сжимает. Марина и сама не знает, кого поддержать пытается — его или себя, просто это обоим нужно, чтобы не захлебнуться болью. У Нарочинской пальцы отрезвляюще холодные. Одно прикосновение — и невольно в себя приходишь, и все эмоции на второй план — она и руки ее сейчас важнее. У Кости от этого — холод по телу анестезией. Теперь боли он почти не чувствует. Считает до десяти — теперь вообще ничего не чувствует. Похоже, у Неклюдова на профессиональном поприще появился серьезный конкурент. Марина договорила. Брошенный телефон скользит по столу и с грохотом падает на пол. — Мобильник-то в чем виноват? — чересчур безэмоционально, совсем не Костиным голосом, кажется, с наркозом Нарочинская переборщила. — Не знаю. — она отпускает его ладонь и закрывает лицо руками. Не плачет, не вздрагивает — ничего. Что-то там внутри перегорело, видимо. Костя придвигается к ней ближе и осторожно прижимает к себе. Снова в полном молчании. И как только она в плечо его уткнулась — снова плевать на боль. Анестезия-то пошла. — Коть… — выдыхает Марина, и от этого обращения вопреки холодным рукам тепло становится. И уютно. И жить сразу хочется. — Ты даже не представляешь, Лазарев, сколько ты для меня значишь. — она инстинктивно жмется к нему ближе, и вдруг немного отстраняется, чтобы посмотреть ему глаза. А в них столько нежности, что все переживания меркнут в одночасье, Марина счастливо улыбается и целует мужчину, так наивно, почти по-детски, в щечку. А для него это — уже высшее счастье. Теперь, ведь, все будет хорошо, правда?