О кудряшках и изгибах

** Натан вглядывается в гладкую поверхность льда. Долго, не мигая. Сейчас даже лёд кажется ему более живым, чем то, что застыло у него в груди там, где когда-то было сердце. Он стремительно набирает скорость, и ветер отзывается свистом в ушах, пока его невидимые пальцы продолжают играть с тёмными, непослушными кудрями. Лёд беспощаден. Совсем как ты. Я ценил каждое прикосновение твоих тонких пальцев. Пусть оно было мимолётным — просто очередная из твоих маленьких прихотей. Ты проводил по моим волосам, зарывался пальцами в пышные кудри, чтобы мгновением позже впиться ими же мне в лопатки, царапая, безмолвно прося о большем… Тебе ведь всегда всего было мало, не так ли? Натан с самого начала чувствует, что прыжок обречён, правильная ось потеряна, удар об лёд вышибает весь воздух из лёгких, заставляя белые точки плясать перед плотно зажмуренными веками. Пронзительная боль в левом бедре на мгновение вытесняет собой окружающую действительность. Усилием воли он всё-таки заставляет себя подняться спустя несколько долгих минут. Пропитанный потом тренировочный лонгслив противно липнет к спине, и Натан невольно ёжится от холода. Ему не нужно сейчас видеть лицо Рафаэля, он и так знает появившееся на нём выражение, тот наверняка неодобрительно качает головой, и Натан буквально затылком ощущает его взгляд: отеческое беспокойство с каплей неодобрения. В том, что сегодня четверной лутц упрямо «отказывается с ним сотрудничать» нет его вины, он старается, хотя и не исключено, что Рафаэль считает, что причина провальной тренировочной сессии находится именно в голове его ученика. И, пожалуй, он в этом не ошибся. Натан тяжело катит в направлении бортиков, запыхавшийся и заметно уставший. Главная цель сегодняшней тренировки, состоявшая в утрате всяческой способности думать и чувствовать путём полного физического изнеможения, кажется, вполне успешно достигнутой. Рафаэль тяжело вздыхает. Всё знающий и всегда понимающий. — Сосредоточься. Постарайся разобраться со всем, что бы там ни было у тебя внутри пока ещё не слишком поздно… Но уже слишком поздно. Всё дело в том, что «слишком поздно» стало с того самого момента, как твоя маленькая ладошка с силой сжала моё сердце и стала сдавливать до тех пор пока в моих сосудах не осталось ни капельки крови... Ходячий труп, разлагающийся от недостатка жизни и тепла, всего лишь безмолвное свидетельство ныне мёртвой любви. Натан призывает всю свою силу воли и заставляет искусственную улыбку появиться на осунувшемся от усталости лице. Длинные ресницы скрывают боль, затаившуюся на самом дне опущенных вниз тёмных глаз. — Послушай, мне кажется, тебе лучше взять перерыв на несколько дней. Сделать паузу. Не знаю… Может быть съездить куда-нибудь, сменить обстановку. Отчётливый русский акцент Рафаэля отчего-то действует на Натана успокаивающе, и он кивает соглашаясь. Сняв тренировочную форму и ступив под струи горячего душа, он ощущает, как тело начинает постепенно расслабляться. Мысли медленно и лениво перетекают в голове одна в другую, не имея чёткого фокуса: обо всём и ни о чём одновременно. Вода обжигает плечи и спину. Анальгезирует. Он склоняет голову, безвольно опустив руки вдоль тела, чувствуя звенящую пустоту внутри. Выжат. Ты заполнял собой каждый миг моего существования. Иногда самым наглым способом, без ложной скромности, а иногда непреднамеренно и якобы даже невзначай. У тебя всегда был способ заставить меня забыть обо всём на свете. Твоя знающая усмешка, самонадеянный изгиб линии идеальных губ, твои пальцы, нетерпеливо расстегивающие ширинку моих джинсов... Ты всегда был таким жадным, тебе всего было мало, будь то всеобщее восхищение, очередная (непременно золотая) медаль или жалкие стоны-просьбы, сорванные с моих искусанных губ. Ты опускался передо мной на колени, но парадоксальным образом заставлял меня чувствовать твоё превосходство. Ты заставлял меня терять себя каждый раз и твои губы и руки превращали меня в ничто. Натан резко распахивает глаза, больно впиваясь ногтями в распаренную кожу ладоней, оставляя на ней маленькие полумесяцы, прогоняя отравляющие каждый вздох видения из прошлого. Он быстро натягивает одежду и влажный, горячий воздух душевой проникает в лёгкие, заставляя ощущать легкую нехватку кислорода. Неожиданно возникшая острая необходимость бежать куда угодно и тяжёлое, учащённое дыхание на грани паники. Каждая клетка тела словно пульсирует от иррационального, необъяснимого стремления убежать, в первую очередь, от самого себя. Натан добирается до своей съёмной квартиры автобусом, прижавшись лбом к прохладному стеклу и бездумно глядя на мелькающие за окном огни улицы: быстро сгущающиеся сумерки разбавляют чёрным красные и пурпурные оттенки пролетающих мимо витрин и рекламных щитов. Ночь поглощает город и его вместе с ним. Глаза выхватывают небольшую группу уличных музыкантов до того как автобус сворачивает за угол, но до Натана не доносится ни единого звука. Немая картинка. Он вспоминает о ждущей его у кровати акустической гитаре. Музыка всегда служила ему неким укрытием, средством дать выход, накопившимся внутри эмоциям — горько-сладкой тоске и отчаянию, которые понемногу убивали его день за днём, сводя с ума. Ты лежал на смятых простынях, тёмные волосы в беспорядке и бледно-розовый румянец успел нежно коснуться твоих щёк. От тебя было сложно оторвать взгляд, и я бы продолжал смотреть и смотреть, если бы ты не попросил меня сыграть тебе что-нибудь. Я взял в руки гитару, пальцы всё-ещё не до конца слушались. Я стал играть какую-то довольно незатейливую мелодию, импровизируя по ходу. Меня переполняло ощущение, что в тот момент между нами протянулась невидимая нить, и я клянусь, мне казалось, что мы даже дышали тогда в унисон. Ты не отводил от меня сияющих глаз, медленно проводя босой стопой по моей ноге, скользя выше, бесстыдно разводя обнаженные бедра, выставляя всего себя напоказ. Я, конечно же, тут же слажал (не мог не) и фальшивая нота прозвучала отвратительно громко. Ты довольно хихикнул. — Это просто какой-то отстой, Нейт. Вполне в твоём духе, но я весь вспыхнул, и в глазах вдруг защипало от обиды. Я заглотил наживку как ты и хотел. Тебе нравилось задевать меня, подводить к черте, заставлять терять контроль. Я грубо вжал тебя в постель, наваливаясь сверху всем весом и наши голые тела соприкасались, заставляя меня задрожать от очередной волны накатившего возбуждения. Твоя улыбка только стала шире. Я поймал твои хрупкие запястья, заводя тебе руки за голову и удерживая, несмотря на попытки вырваться. Приторно-сладкий запах твоей разгорячённой кожи, её гладкость и до одури приятный вкус на моём языке…Мне казалось, я мог бы умереть тогда без сожалений и я действительно умирал, каждый раз — похороненный в твоей невозможной горячей узости. Внутри. Тебя. Натан выходит из автобуса и направляется в маленькое круглосуточное кафе недалеко от своей съёмной квартирки. Ненавязчивые голоса немногочисленных посетителей и тёплая атмосфера. Он садится за их столик в самом углу, проклиная себя за глупую сентиментальность. Официантка улыбается ему как старому знакомому, и он заказывает зелёный чай матча. По правде сказать, он просто ненавидит матча, его странный вкус вызывает смутное отвращение, но он всё же делает глоток — один, второй, третий… Это твой любимый чай, и он пробуждает в памяти воспоминания, от которых лучше бы избавиться навсегда. Уютные и такие неторопливые утренние часы, проведённые вместе: солнечные лучи заливающие комнату, купающие твою тонкую фигурку в своём золотистом свете, пока микроскопические пылинки кружатся в прозрачном воздухе. Ты казался чем-то пришедшим из другой реальности, существом из параллельной вселенной — твоя нежная кожа и весь, словно светящийся изнутри приглушённым светом облик. Наш тихий шёпот и влажные поцелуи. Было легко раствориться в тебе, в твоих вздохах и прикосновениях, в дрожи, стоило мне лишь коснуться языком маленькой родинки у тебя на шее. Я чистосердечно признавался, что ты сводишь меня с ума, и ты смеялся. В это сложно поверить, но иногда ты всё-таки отпускал себя, позволял мне быть с тобой по-настоящему — запредельно близко. Ты сидел на краешке кухонного стола, болтая ногами. Я развернулся, протягивая тебе чашку чая матча, движение вышло резким, и часть горячей жидкости плеснула мне на тыльную сторону ладони, заставляя зашипеть от боли. На короткий, неуловимый миг в твоих непроницаемых, обсидианово-чёрных глазах промелькнуло что-то неподдельно жестокое. Ты провёл кончиком пальца по покрасневшей коже, и я невольно поморщился. У твоих губ был привкус зелёного чая, когда ты поцеловал меня настойчиво и требовательно, так как ты любил. Позже, я взял тебя прямо на том чёртовом кухонном столе: ты непрерывно стонал, а его ножки противно скрипели, елозя по плитке на полу в ритм движениям моих бёдер. Натан оставляет щедрые чаевые, рассеянно улыбаясь официантке и жалея о том, что не заказал кофе. Он задумчиво бредёт домой, в свою одинокую квартирку, переставляя ноги как можно медленнее пока свежий ночной ветер играет с его растрепавшимися кудряшками. Натан думает, что неплохо было бы отправиться в небольшое путешествие, совершить вылазку в горы, например: только он, гитара и рюкзак. Возможно, он бы взял с собой любимую собаку хаски живущую сейчас у родителей. Пришедшая в голову идея о поездке заставляет сердце забиться быстрее. Ему нужно звёздное небо над головой, сосны и необъятный простор, чувство внутреннего баланса, которое способно дать единение с природой вдалеке от шумного города. Оно способно помочь залатать душевные раны, помочь исцелить истекающее кровью разбитое сердце. Всего через несколько месяцев начинается новый соревновательный сезон и ему просто необходимо взять себя в руки. Мысль о том, что ему таки придётся снова встретиться с ним лицом к лицу, заставляет всё внутри дрожать. Но он подготовится. Он сможет. Сняв кроссовки, Натан падает ничком на неразобранную кровать, даже не утруждаясь раздеться. Ты бы никогда мне не позволил такой вольности, вычитывал бы за неаккуратность и грязь. Твой капризный голос звенел бы укоризненными нотками. — Сначала в ванную, ты грязный… — Убери руки…Сейчас же, я сказал! — От тебя несёт… Ты был испорченным. Я тоже — своей неуёмной жаждой, своим диким желанием. Ты отлично умел дёргать за все нужные ниточки, и я делал всё, о чём бы ты меня не попросил. Щёлкающий кнут и жалящие поцелуи-укусы, ожог от ладони на обнаженной коже. Ты любил испытывать меня, исследуя пределы дозволенного. Всегда такой разный и переменчивый: горящие, с вызовом глаза или скромно опущенный взгляд с чуть подрагивающей нижней губой, прозрачная слезинка на остром кончике ресницы, сигнализирующая твою обманчивую капитуляцию…Я часто попадался. Иногда ты хотел только одного — брать: по-садистски щипаешь, проводишь ногтем по чувствительному соску, болезненно царапая; твой маленький, чувственный рот на моей ключице, впивается, оставляя порочные следы, расцветающие на следующее утро на бледной коже. Но ты мог и отдаваться — столь же отчаянно и не щадя себя, извиваясь подо мной и сгорая дотла, заставляя меня жалеть о том, что я не мог быть в тебе вечно, входя глубже снова и снова… Говорят, что если долго вглядываться в бездну, то рано или поздно настанет момент, когда она заглянет в тебя. Я заглядывал в неё долго и неотрывно. Безвольный, зависимый, слабый. Ты презирал все эти характеристики до глубины души, и тебе нравилось смотреть, как я ползу к тебе на четвереньках, внутренне содрогаясь от стыда и задыхаясь от возбуждения. Ты любил вести игру по чётко установленным правилам, требуя беспрекословного подчинения. Время от времени я бунтовал, когда уязвлённая гордость завладевала сознанием, искала выход. Тебя это возбуждало не меньше, чем моя покорность. Тогда моя ладонь с силой опускалась на округлость твоей идеальной задницы, снова и снова, заставляя тихонько поскуливать от причудливой смеси боли и наслаждения. Твои приглушенные крики пробуждали во мне что-то особенное, что-то тёмное, то о чьём существовании я раньше даже и не подозревал. Я слизывал горячие слёзы с твоих раскрасневшихся щёк, и они почему-то казались мне сладкими. — Не останавливайся…Ещё…Вот так…Сильнее! Грязные просьбы и непристойные мольбы, за которые я был готов продать душу. Правда, я никогда не мог заставить тебя сказать «пожалуйста», хотя, должен признаться, я сам нередко произносил это слово за нас двоих. Натан зажмуривает глаза и шумно вздыхает, уткнувшись лицом в подушку. Ночь пройдёт и неизменно наступит новый день. Он переворачивается на спину глядя в потолок в ожидании первого лучика рассвета. ** Пот застилал мне глаза, и взмокшие волосы прилипали к затылку. Грубые ботинки казались неимоверно тяжелыми при подъёме на склон горы. Мой пёс хаски бежал рядом. Взобравшись на вершину, я окинул взглядом раскинувшуюся внизу долину, и сердце бешено заколотилось в груди. От вида захватывало дух. На долю секунды я представил тебя стоящего рядом, всего лишь ничтожная иллюзия. Внезапный крик вырвался у меня из груди, отчаянный, громкий, дарящий чувство облегчения. Я не задумывался о том, что могу сорвать голос, как раз наоборот меня не покидало странное ощущение, что я его только что обрёл вновь. — Прощай, Юдзуру! Естественно ты никак не мог меня слышать, но это уже и не имело большого значения. **