Его дитя

# # # Мэгги Скалли снова не берет трубку. - Мам? – Дана Скалли проводит пальцами по деревянной поверхности стола. Автоматически сдувает с глаз прядь рыжих волос. – Мам, привет, это Дана. Если ты тут, возьми… В ответ – тишина. - Вообще-то, это важно… - небрежно она касается кончиками пальцев плоского живота и упирается в стену усталым взглядом голубых глаз. Ничто не отзывается на ее касание. Да и не может отозваться, конечно. Она качает головой в такт своим мыслям и, переведя дыхание, продолжает: - А впрочем, ничего важного. Просто хотела поздороваться, и – да – сказать, что люблю тебя, и… Она думает об агенте Доггете, о результатах вчерашнего вскрытия и завтрашнем годовом отчете. Преисполненная решимости, Дана Скалли загоняет внезапный прилив сентиментальности глубоко внутрь. – Поговорим в другой раз, мам. Спокойной ночи. Дана дает отбой и потирает виски. Весь день ее преследует дикая головная боль. # # Час спустя, когда ужин, состоящий из жареного цыпленка, приготовлен, съеден, а остатки – убраны со стола, она по макушку зарывается в гору документов по расследованию дела Макферсона с прошлой недели. Агент Доггет звонил, чтобы уточнить расхождения в анализах крови. Ее мать перезвонила и пожелала спокойной ночи. Адвил медленно, но верно начал действовать. Ближе к восьми вечера у нее уже слипаются глаза. Чувство слабости расплывается по всему телу, истощает силы. Вскоре бурчание в животе дает о себе знать, разрастаясь с каждой секундой, заставляя ее бежать сломя голову в ванну, зажимая пальцами рот. Добежав, она рывком распахивает дверь и падает на колени. - О… Боже, - Дана стонет, прижимая лоб к поднятой крышке унитаза, пропитанные потом склеившиеся пряди волос падают ей на щеки. Внезапно ахнув, она горбится над толчком, исторгая содержимое желудка до желчи, до мучительных, сухих рвотных позывов. Через пятнадцать минут Скалли бредет в спальню на дрожащих ногах, оставив и мысль о ежевечерних рутинных делах. На то, чтобы забыться сном, у нее уходит буквально секунда. # # Стены здесь были бежевыми и неровными, словно кто-то налепил на них ошметки попкорна перед покраской. При этой мысли она сморщила нос и вдруг скрестила руки перед собой, чувствуя себя как-то слишком на виду в этом тонком голубом халате пациента. Ей никогда не нравились ни бежевые больничные стены, ни обманчиво спокойная обстановка врачебных кабинетов. Посещение этих мест редко приносило ей добрые вести, а еще здесь всегда стоял запах смеси антисептиков и застарелой диетической пищи, напоминавший почему-то о шлакоблочных внутренностях тюрем. То тут, то там попадались на глаза плакаты с медицинской информацией, диаграммами и изображениями счастливых младенцев. Да, от отделения гинекологии не веяло такой смертельной тоской, как из коридоров неотложки или операционных, но все равно здесь было неуютно. В недавнем прошлом визиты к гинекологу не приносили ей ничего, кроме печали и разочарований. «Дана, это безнадежно!» - огромные, безжалостные слова словно проступали на бежевых стенах при ее появлении. Но в этот раз все было иначе. - Дана, вы беременны, - сказал ей врач. – Да, без сомнений, - уточнил он. - Поздравляю. Она кивнула. Он осклабился. Она почувствовала усталость. Он ничего не прибавил к сказанному. - О, - наконец, выдала Дана. Машинально раздвинула губы в благодарность на поздравление, глянула опухшими и покрасневшими от подступивших слез глазами. Она вежливо поблагодарила доктора, уставившись на календарь с котятами, висящий на противоположной стене. «Всегда на помощь приходят забавные зверята, чтобы хоть как-то оживлять эти унылые стены», - пронеслось у нее в голове. - Сестра будет ждать вас снаружи, - послышался голос врача. Рассеянно она кивнула. Беременна. Ее мозг запомнил это слово и теперь проигрывал его раз за разом, как испорченную пластинку. Беременна-беременна-беременна. Без сомнений. Она дотронулась до живота, пальцы скользнули вверх и вниз по грубой ткани больничного халата. Беременна. Как могла она падать в кровать обессиленной каждую ночь, просыпаться от чувства этой странной тошноты по утрам, ползти на работу с головокружением, подобным карусельному, - и не знать? Где был ее материнский инстинкт, когда она дотрагивалась рукой до низа живота, чувствуя напряжение там, в глубине? Ей следовало догадаться о природе этих изменений в организме, следовало догадаться… Беременна. Нужно было понять это самой. Вот она, причина, побуждавшая ее вскакивать в темноте ночи, в поту и беспокойстве, дрожащей в крепких объятиях своего утешителя. Она же мечтала о том, чтобы стать матерью, желала этого с тех пор, как могла себя помнить. А потом сдалась. Два долгих года осознания своего бесплодия, два года привыкания к мысли, что в какой-то момент ее лишили возможности забеременеть. - О, Господи, - наконец, произнесла она вслух. «Сентябрь», - поведал календарь, и ярко-рыжий полосатый котенок, казалось, глядел с противоположной стены прямо на нее. В течение пяти минут после ухода врача, с медкартой в руках Дана Скалли сидела и бездумно разглядывала стену, календарь, кота, подпись фотографа - и квадратики с датами. Ей хотелось исчезнуть, раствориться в них. Вскоре медсестра позвала ее. Комната с неровными бежевыми стенами исчезла, но легче от этого не стало. Незамедлительно Скалли задалась вопросом, сколько же времени прошло с того дня, как он сказал «До свидания». Сама мысль об этом была тошнотворна. - Скоро увидимся, Дана, - попрощался с ней врач, и она неуверенно улыбнулась. Кресло на колесиках ожидало ее в коридоре у двери. - Мисс Скалли, в вашей палате помощник директора Скиннер, - предупредила медсестра. - Хорошо, - ее ответ прозвучал еле слышно. Усадив свою пациентку, медсестра взялась за пластмассовые ручки кресла, колесики двинулись по белому линолеуму. На одно парализующее мгновение их скрип отозвался у нее в голове. А потом медсестра остановилась, сказала «О, и еще я забыла…» - и тронула Дану за плечо. Она обернулась. Взгляд голубых глаз уперся прямо в черное дуло пистолета. - Бамс, - сказала медсестра. Дана закричала. # # # Резко сев на кровати, она попеременно хватается за виски, щеки, трогает уши и подбородок, лихорадочно нащупывает линию пульса на шее. Вся в поту, безуспешно пытается взять под контроль непослушные трясущиеся руки. - Тише, - говорит она вслух сама себе. – Успокойся. Все в порядке. Как только Дана Скалли убеждается, что ее голова все еще на плечах, она бросает взгляд на настольные часы. 3:02 утра. - Черт, просто прекрасно, - бормочет она, падая обратно на матрас. # # Иногда Дане Скалли кажется, что в это по-прежнему трудно поверить. Когда она проводит рукой по плоской поверхности живота, позволяя пальцам скользить вокруг пупка, или по одежной застежке, остающейся пока, где ей и положено быть, - на уровне талии, ей проще представить, что все это – только сон. Умывшись, она разглядывает себя в высоком, от раковины почти до потолка, зеркале, и вдруг натягивает блузку на животе, проверяя, не вырос ли он за последние двадцать четыре часа. «Конечно, нет», - Дана хмурится в ответ на собственные глупые мысли, а затем начинает скрупулезно подсчитывать всё съеденное за день. Маффин с отрубями, бублик с крем-сыром. Разумеется, никакого кофе. Листья салата со сметано-майонезной заправкой. В шесть часов вечера – курица с гарниром из овощей. Дважды в неделю она исправно взвешивается. Процедура всегда одна и та же: в девять вечера Дана Скалли раздевается и становится на свои электронные весы, замирая на них с колотящимся сердцем, не сводя взгляда с красных светящихся цифр. Будто в ожидании приговора. У нее уже есть специальный черно-белый блокнот, и его листы потихоньку заполняются. 114, 115, 117*… Каждый грамм теперь важен, ведь от этой прогрессии зависит нормальное развитие. Ежевечерне, еще не придя в себя после опустошающего рабочего дня, она садится на край ванны, одетая ни во что иное как в рваную футболку с «Никс». Следующий час полностью посвящен конспектированию: медицинские наблюдения, результаты взвешивания, подсчет калорий за день – все скрупулезно заносится в соответствующие разделы разлинованной тетради с рисованными графиками на полях и датами, написанными в верхнем углу каждой страницы. «Наблюдаемая по-прежнему находится в удовлетворительном состоянии», - пишет врач Дана Скалли в те дни, когда все спокойно. – «Никаких кровянистых выделений и иных аномалий не обнаружено». Раз или два она раздумывает: можно ли оставаться по-научному беспристрастной, изучая саму себя, и не проще ли было бы писать в отчетах не «наблюдаемая», а просто «я», и вообще вести дневник от первого лица? Правда, после взвешивания всех «за» и «против» ей начинает казаться, что все эти споры с самой собой вообще ни к чему не ведут, и лучше оставить всё как есть. Её дневные часы подчинены строгому расписанию. Беременность, как и любой другой медицинский вопрос, она держит под контролем с максимальной точностью и осторожностью. К счастью, никаких отклонений от нормы нет: ни в физическом, ни в психологическом плане. Дана Скалли может быть в этом абсолютно уверена: контролировать – ее любимое занятие, она сделала карьеру на этом. Но вот ночами… ночами она превращается в уставшего ребенка, ребенка с голыми ногами и книжкой под боком, ребенка, чья пижама остается небрежно наброшенной на спинку стула. Иногда Дана падает после душа в постель в чем мать родила, не заботясь более о правилах хорошего тона. Иногда она засыпает в рваной мужской футболке, которая – Скалли может поклясться! – до сих пор пахнет его шампунем и одеколоном. # # «117» - Дана бросает взгляд на весы. Та же цифра, что и накануне. Она вносит свежие данные в тетрадь, не забыв поставить дату. Медленно, чтобы не пропустить ничего, перечисляет то, что съела на ужин: «Курица-гриль с тушеной морковью и брокколи, яблочный сок и булочка из кукурузной муки». Отложив блокнот и скрестив ноги, какое-то время она отстраненно разглядывает черно-белую обложку. Этот блокнот был ее жизнью уже несколько долгих недель, которые, впрочем, успели сложиться в пару месяцев. Отказываться от ежевечерних записей нет нужды – так, через сухие цифры и факты, ей проще выражать свои эмоции. К тому же она настолько занята, что не задумывалась еще даже о покупке одежды для беременных. И уж точно ей, доктору Скалли, недосуг рассуждать о том, положено ли беременным вести учетные записи о своем положении, или нет. # # Той ночью она оказалась в придорожном кафе - одном из захудалых заведений, которые встречаются немногочисленным путникам на обочинах старых, полузабытых шоссе. Стены и потолок здесь были в желтоватых разводах, следах сезонных дождей. Воздух – затхлый и на удивление безмолвный, словно из него внезапно вынули привычную фоновую музыку и бесконечную болтовню посетителей. Официантка принесла кофе: - Что-нибудь еще, мэм? - Нет, спасибо. Я просто жду здесь кое-кого. - Мужа? - Вроде того. - Дорогуша, - женщина довольно усмехнулась, - как по мне, разницы между «вроде мужем» и «просто мужем» никакой, а? - Думаю, да, - Дана тоже раздвинула губы в улыбке, и, помедлив, провела пальцем по ободку кружки: - Можно счет? - Конеш, дорогуша. Но я тебе, пожалуй, еще кусок пирога подкину – домой унесешь. Пирог? Она не ела ничего такого, набитого жирами и сахаром, уже давным-давно. Может быть, годы. -Не нужно, спасибо, я просто… - Да ладно тебе. Малыш в животе наверняка проголодался. А нет, так муж съест за милу душу, он-то, поди, получше тебя наворачивает, а? Она посмотрела на свои сцепленные в замок пальцы. - Думаю… - Всё-то ты думаешь, дорогуша, - официантка покачала головой. – Никогда не скажешь прямо. Дана пожала плечами: разговор стал ее утомлять. А потом и Малдер появился. На нем были те старые синие джинсы, на которые она пролила холодный чай два года назад. Он подошел к столу, приглаживая на ходу пятерней волосы, и окинул ее внимательным взглядом карих глаз. Такой загорелый. Такой… полный жизни. - А вот и пирог! – вновь возникшая официантка протянула тарелку, и Дана машинально ее приняла. Малдер ухмыльнулся и подмигнул, не сводя с нее глаз, и она тоже смотрела на него, смотрела с необъяснимой тревогой. Пирог на вкус напоминал размякшие крекеры, есть его совершенно не хотелось. - Малдер? – пробормотала она, отставляя тарелку. - Давай-давай, - встряла официантка. – Жуй, пока не остыл. - Малдер, что случилось? Скажи что-нибудь. Официантка погрозила ей пальцем: - Ну же, дорогуша! Ешь! - Малдер? - Вкусный пирог, говорю ж тебе! Малдер молчал. Когда закусочная исчезла, Скалли проснулась в кромешной темноте, под мерные звуки капель из крана в ванной. На часах высвечивалось «4:05». # # В молодости она не раз представляла, как встретит того, с кем пойдет к алтарю; представляла, как дети будят ее по утрам, крича: «Мама, блинчики!». В семь лет ей так хотелось выйти замуж в Аббатстве Ноннберг, как Мария фон Трапп**. А в четырнадцать, мечтая под «Флитвуд Мэк»,*** Дана думала уже о простом белом платье и скромной церквушке где-нибудь под Сан-Диего. С матерью своими фантазиями она не делилась: знала, что та видела в ней сорванца, ровню братьям, вечно карабкавшуюся по деревьям, устраивавшую охоту на лягушек или гонявшую мяч вместе с Биллом и Чарли. Да и отцу Дана ничего такого не говорила. Он-то учил ее стрелять по банкам – «и только по банкам, Дана!». А потом малышка Дана превратилась в специального агента ФБР Дану Скалли, и детские мечты о свадьбе стали вдруг казаться чистым ребячеством, помехой на пути к блистательной карьере. А еще позднее возникли «Секретные материалы», с их призраками, пришельцами, схватками, несущими ужас и смерть, и из Даны Скалли получилась идеальная партнерша для Малдера и пешка для Консорциума, вечная искательница истины и ходячая медицинская аномалия. Годы шли, время текло как песок сквозь пальцы, и однажды, сжимая руку Малдера в госпитале в Антарктиде, безуспешно стараясь выровнять свое яростное и отчаянное дыхание, она вдруг поняла, что замуж уже не выйдет. А теперь – беременность. Без алтаря, без церкви, без клятв и подарков. Только она – специальный агент Дана Скалли, незамужняя… и залетевшая. Расскажи ей кто о таком финале в семь – да пусть даже в одиннадцать! – лет, все, что она бы почувствовала к самой себе, взрослой, - это отвращение. «Нет уж, - сказала бы маленькая Дана. – Сначала должна быть свадьба. Церковь, гости, и мужчина, на которого я буду смотреть с любовью. А то, что в итоге вышло… такой женщиной я быть не хочу. Что же со мной случилось?». На весь день она погружается в работу с головой, как делает всегда, когда чувствует, что эмоции начинают одерживать над ней верх. Для расследований и работы в морге нужны ясный ум и твердые руки. И у Даны Скалли есть и то, и другое. Чувства и мысли подождут до вечера, а потом, быть может, ей удастся еще отложить их: на следующий день или даже неделю. В том числе и обдумывание того факта, что никаких видимых изменений в организме по-прежнему не происходит. Физическое состояние неизменно. Молния на брюках застегивается без проблем. В зеркале отражается та же стройная и подтянутая женщина, по которой видно – у нее-то есть и хорошая работа, и упорядоченная жизнь. Вечером мысленно она перебирает имена: Аарон, Аманда, Бенджамин, Брэдли, Кейси, Кэссиди и так далее по алфавиту****. Из-за природной осторожности Дана не решается произносить вслух ничего, что связано с ребенком, даже если это его будущее имя. Некоторые из понравившихся, впрочем, уже выписаны на последнюю страницу ее блокнота – в алфавитном порядке, женские с одной стороны, мужские – с другой. Проблемы возникают лишь с именами Эмили и Саманта – иногда она вычеркивает их, а иногда вписывает вновь, подолгу замирая над каждой буквой. # # «115, 117 фунтов, без изменений, без изменений», - пишет она в своем блокноте. «Каша на завтрак, молоко, апельсиновый сок, бублик со сливочным сыром и суп-лапша на обед, яблочный сок, черничный маффин, спагетти с томатным соусом на ужин. Снова яблочный сок. Никакого кофе». Она проводит пальцами по логотипу «Никс» на футболке, позволяя себе подумать о нем. Как бы он смотрел на нее, прикасался к ней, зная, что она беременна? Их отношения остались бы прежними? Дана представляет лицо Фокса Малдера, склонившегося над их малышом, корчащего глупые рожи для привлечения внимания. При этом он бы наверняка бормотал ребенку что-то вроде: «Эй, гляди, как нужно правильно держать бейсбольную биту. Ты еще станешь одним из «Янки»! Или: «Только не говори про бейсбол маме, окей? Ты же знаешь, у нее есть более важные дела, чем бить палкой по мячу». Кинув взгляд вниз, она поднимает с пола валявшиеся на коврике свои черные брюки и, машинально комкая их в руках, подходит к зеркалу, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, разглядывая себя. Ее кожа – мягкая и здоровая. Она еще молода. У нее есть все основания, чтобы быть довольной собой и своей жизнью, быть счастливой. Так почему же она не испытывает этого чувства? Дана снова смотрит вниз, на неясные очертания своего живота, скрытого под серой футболкой «Никс». Сколько же дней прошло с тех пор, как он попрощался – тридцать, сорок, миллион? Она потеряла счет. Внезапно она запихивает тряпичный комок брюк себе под футболку и для верности придерживает мгновенно округлившийся живот рукой. - Что скажешь, малыш? – глядя в зеркало, Дана отмечает, что теперь-то определенно выглядит беременной: месяце так на седьмом. – Похожа я теперь на мамочку? Шумно выдохнув, Скалли вдруг каменеет при неожиданном осознании ситуации со стороны. Кто эта странная, босоногая женщина с огромным животом, что видна в зеркале? И куда девалась она сама, Дана Кэтрин Скалли? «О, Малдер, видел бы ты меня сейчас…» Минуту спустя брюки вновь падают на пол, а старая серая футболка «Никс» опять прилегает к ее коже. Усталая и поникшая, Дана забирается в кровать. Забытый блокнот с записями остается лежать на полу ванной. # # # Она вновь оказалась в том безымянном кафе. Желтые стены, тишина вокруг – и кусок недоеденного пирога на тарелке канареечно-желтого цвета. И когда она успела от него откусить? - Потанцуй со мной, Скалли, - Малдер протянул ей руку. Она нахмурилась, словно хотела спросить его, как можно танцевать без музыки, да и вообще, то ли это место для танцев. Со стороны, наверное, ее гримаса выглядела нелепо – так что пришлось ей разжать губы и выдохнуть: - Малдер, я не думаю, что… Коснувшись, наконец, ее руки, он переплел их пальцы вместе. - Потанцуй со мной… малышу будет приятно, - его шепот приятно щекотнул раковинку уха, и Дана подчинилась, вставая со стула. Выйдя на середину кафе, она вдруг осознала, что потяжелела на пару десятков кило – округлившийся живот выдавался теперь вперед, как корма корабля, плавно колышась в такт ее движениям. - Малдер? Что происходит? - Чшш… - Это всё реально? Он очертил чуткими пальцами линию ее подбородка, заставив Скалли непроизвольно сглотнуть, и, приблизив губы к ее уху, начал нашептывать: - А что ты вообще думаешь о реальности? Что есть реальность? Может статься, что никакой реальности нет и в помине, и все мы – не более чем маленькие пластиковые фигурки. Знаешь, я всегда хотел быть такой фигуркой – как игрушечный солдатик из набора… Одинокий солдатик. Никаких стройных армейских рядов. Она посмотрела на него озадаченно: - Что? - Но я есть, какой есть… - Малдер… - И я люблю поесть: что есть то есть!***** - С тобой все в порядке? - Да ладно тебе, Скалли! «Я есть, какой есть, и люблю поесть…» Теперь твоя очередь! Усмехнувшись, она легонько качнулась к нему, устраивая голову на его плече, вдыхая его запах. Слабый запах шампуня… - Яблоко съедай на ужин – будет врач тебе не нужен!****** - вдруг парировала она. Малдер ухмыльнулся в ответ: - Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. - Старого пса новым трюкам не выучить! Когда стены начали вращаться, она вдруг заметила, что кафе окрасилось в вечерние тона, где темнота постепенно подчиняла себе желтый электрический свет. Сгущались сумерки. Музыка, под которую они с Малдером танцевали, была лишь плодом ее воображения. Как она вообще оказалась здесь? Дана не помнила ни дороги к этому кафе, ни того, что было с ней днем раньше. А может, воспоминания не так уж и важны? Здесь был Малдер. И они двигались в такт… - Останься со мной, - пробормотала она, судорожно вздыхая и ощущая внезапную дрожь. Ее голова все еще покоилась на его плече, ее губы касались его шеи, их ладони были переплетены. Было так хорошо и спокойно, но Дане хотелось большего. Хотелось касаться его всюду, объятьями и поцелуями доказать себе, что все происходящее – реальность. - Я здесь, шепнул Малдер. – И ты здесь. И еще кое-кто, - он легко коснулся ее живота, обвел рукой невесомый круг. – Мы все здесь. Я и не думал, что такое возможно. - Малдер… - Скоро солнце взойдет… Она подняла на него усталые глаза: - Останься. Они все еще двигались в так музыке, которую не было слышно. Малдер приподнял голову Даны, коснулся кончиками пальцев ее подбородка. - Я люблю тебя, - серьезно сказал он. - Я знаю. Она проснулась еще до того, как закончился их танец. # # Кое-что невероятное произошло тем утром, где-то в промежутке между стаканом апельсинового сока в шесть часов и тарелкой каши в шесть тридцать. Когда она вспоминает – снова и снова – тот момент, ей сложно определить, когда именно он настал, хотя внутренний метроном редко ее подводит. Да и было ли это на самом деле? Быть может, просто накануне вечером она записала свой вес неверно? Или весы сломались? Может, конечно, и так. Но было и еще кое-что. Ее штаны не застегивались. …Когда Дана Скалли осознает этот факт, она начинает привычно проверять его всеми возможными способами. А именно – дергает молнию, втягивает живот и даже закрывает глаза, стараясь изо всех сил. Ничего. Как минимум пол сантиметра зазора остается между кнопкой и петелькой. Она снимает брюки и подходит к зеркалу, встроенному в дверь шкафа. Поворачивается в профиль, разглядывая свое отражение пристально, щурясь. Неужели она не заметила, как вырос ее живот? Интересно, а заметил бы Малдер, если бы был здесь, с ней рядом? Качая головой в ответ своим мыслям, Дана вытягивает с полки шкафа юбку на резинке. Сжимая ее в пальцах, она вдруг закрывает глаза и очень явственно представляет себе ребенка у себя в животе – настолько, что ей кажется, она чувствует движение его ручек и ножек. Скалли представляет себе личико этого ребенка – похожее на лицо Малдера, но с ее глазами, голубыми и серьезными. И внезапно перед ее внутренним взором проносятся другие, куда более нелепые видения. Например, плакат «Я хочу верить» над кроваткой малыша. Или знакомый черный мобильный телефон, служащий ребенку лучшей игрушкой… «Беременна», - она осторожно дотрагивается до своего вдруг выросшего живота. «Я ведь беременна». Дана снова пристально всматривается в своего зеркального двойника. Определенно, лицо округлилось. А теперь и глаза на мокром месте. Нет, Малдер бы точно заметил все эти перемены. Вместо традиционной каши она вдруг съедает шоколадный кекс и, наконец, одевшись, выходит из квартиры. Пока автомобиль прогревается, Скалли растирает озябшие пальцы и попутно подпевает Стиви Никс*******, чей голос доносится из динамика радио. Рианнон – смех её в ночи Нежным колокольчиком звучит… Рианнон – птицей рвется в небеса, И порывам ветра нет конца… Но какое нужно из небес, Чтобы ты остался с нею, здесь? Где-то посреди шоссе песня заканчивается и, щурясь на дорогу, заметаемую снегом, она вдруг понимает, что снова плачет – и ей совершенно не хочется анализировать эти слезы. «Но какое нужно из небес, чтобы ты остался с нею, здесь?»… После ланча, состоящего из куска яблочного пирога, она идет вымыть руки, и взгляд ее останавливается на газетной вырезке, вставленной в рамку со стеклом и прикрепленной к стене. «Мец» выиграли 69 серию*********» - гласит заголовок на поблекшей от старости странице. - Когда твой папа вернется, - бормочет Дана Скалли, проводя пальцами по стеклу, - я, пожалуй, позволю ему научить тебя бить палкой по мячу. Только не говори ему, - добавляет она, помедлив. КОНЕЦ.