Тихое лихо, сонная смерть

...А если тебе не рассказать ее, то ты и не заснешь. Мало тебе, что ли, было - набегался за весь день, но все равно - расскажи да расскажи сказку про белого бычка. Так раньше говорили. Это шутка такая была. "Я говорю - расскажи, да ты говоришь - расскажи; так не сказать ли тебе сказку про белого бычка?" Ну все, все. Я потом еще сам с собой наговорюсь. Слушай... ...Ты спишь, и я сплю, и все люди здесь спят. И Город спит. Но ты знаешь, что мы никогда не спим? Даже если спим. Мы не спим и еще не спит тихое лихо, сонная смерть. И придет утро, и проснется птица и зверь, но не спало тихое лихо. И мы не спали. Знаешь ты, что солнце не спит никогда - как страж на дозоре, оно обходит землю, и когда оно далеко - темно, а когда близко - светло? Так и мы не спим. Так не спит тихое лихо, сонная смерть. Страшно ли тебе оттого, что вокруг темнота, где бродят спящие, вечно спящие? Так и всем людям страшно. И спящим тоже. Больше всего им страшно проснуться, а нам - заснуть. Боишься ли ты встретить лицом к лицу тихое лихо, сонную смерть? Взглянуть в глаза его, услышать дыхание его? И я боюсь. Но не боялся тогда, когда был такой, как сейчас ты, и видел его вот как это пламя лампы, в нескольких шагах, за кругом света, на том пороге, где тени обретают руки и зубы и могут уволочь тебя во тьму... Слушай же, как тихое лихо впервые прошло по земле с короной на голове, с короной из зубов, со скипетром из человеческой руки, и не было нас столько, чтоб еще тогда его остановить... Мы жили тогда среди спящих, и даже мои родители были спящие. И кровь тогда спящие из вен еще не пили, и яд в воду не пускали из своих зубов. И не дышали в лицо. Мы тогда еще сильные были, мы вдыхали вот тот же воздух, что и спящие, но все равно не засыпали. Спящий - он тоже человек. Иногда они просыпались, бывало. Если дети, как я, - то это еще ничего, нас не сразу узнавали. А со взрослыми была совсем уж беда - это сразу понятно было, что они все, они уже не такие, толку от них никакого тихому лиху не будет. Ну так вот... и бесились они все, когда видели, как оно получается - вот заставляешь ребенка идти - а он не идет; и с чего бы? - но они-то не видят, что там черная воронка! А я вижу. И не иду. Чего только со мной не делали... Нас, неспящих, немного было в Городе. Мы старались сами по себе, подальше ото всех, даже от таких, как мы. Мы еще про тихое лихо не знали, но уже чуяли, понимаешь?.. Вот укроюсь я, бывало, на реку, за город, где ни человечка не должно - как вдруг идет тебе кто другой навстречу по звериной тропе! Мы когда видели друг друга - как магнит с одинаковым полюсом: в стороны, подальше друг от друга. Но бывали дни, когда неспящие собирались вместе. Может, магнитные бури одолевали - уж не знаю. Гуляешь в поле - и вот один рядом с тобой, а потом второй, и там через поле еще идут. И у всех с собой или травы дикие, или вода родниковая, или огонек. Сядем, разведем костер, чай варим. И никакое тихое лихо - хоть с железных стрекоз, хоть кусачими червями, хоть спящими - не достанет нас. Так мы стали народцем. Так вот и началось, что сначала один, потом еще два, потом еще много-много - и поселились в большом доме, но не тут пока. Там была башня, много лестниц, подземелье, крыша и зал горного короля. Мы еще сами по себе были - не выбирали главного, не договаривались. Знаешь, что я делал?.. Травы собирал. Откуда знал, что я должен их собирать, - не знаю. Но я был самым лучшим собирателем трав! И все так, не то что сейчас - сами все знали. А вот ходить в поле жечь костры мы все равно продолжали. По-разному... проснешься, бывало, от чувства такого - словно еж в груди, жаба в животе, уж в голове. Больно и страшно. Встаешь и идешь куда ноги несут - и вдруг огонек, и там уже почти все тебя одного ждут... Сидели мы такой одной летней ночью и молчали. Как всегда. Ветка треснет, птица свистнет. Ветер сырой, нездоровый был. От земли могилой тянет. Сидели мы и ждали. Чуяли - еще один придет. Не считаешь время в такую ночь. Глаза в темноте видят, уши траву слышат. Я знаю одно - что он не опоздал. В назначенный час хрустнул шаг, тронул вздох безмолвную ночь - и вот идет к костру чудище, какого даже у спящих не было. Слушай!.. Ноги у него как у козы. Но только задние. От пояса вниз он шерстью оброс, копытами по земле идет, хвост за ним тянется, следы заметает. Голый весь, грязный, как глиняное чучело - борода на груди комом. Огромный, что твоя глыба - вот как полтора меня ростом, право!.. Из-под косм глаза сверкают, как омут у нас в подвале - блеснет внешним светом и задернется тьмой... но самое страшное - помнишь, что? Помнишь? Рога!.. Огромные рога у него были. Я тебе говорил. Из головы торчали вверх рога настоящие, но что там коза! Козе такие и не снились. И корове не снились. Я в детстве такие на картинке видел. А тут - идут рога на голове, голову к земле клонят. А может, не рога клонят, а печаль. И вышел он к нашему костру, и стал, а мы смотрим и молчим - как весь вечер молчали. Вот так стоял он, стоял, а потом губы разлепил и говорит хрипуче: - Пустите погреться, что ли? Мы подвинулись, место ему поближе к костру уступили. Он подошел, сел, ноги косматые подвернул. В огонь уставился и смотрит. Близко так сидит, аж шерстью паленой запахло, и не только шерстью: он дохнет на костер - и искры, дохнет - и искры! Пьяный был. В стельку бухой, ой, прости. Ну, пьяный, как зюзя. Понял?.. А у нас, надо сказать, тоже водилось, но сами не пили. Не хвалили за такое. Хуже нет вида, чем дети пьяные. Иногда оцарапаешься - можно промыть; иногда факел делали. Воровали в Городе. Ну, вот, и тогда было у кого-то. Молча достали мы бутылку, молча ему отдали. - Спасибо, - говорит. Сам-то он молчать, видимо, не умел - а стоило бы. Голосина - как ткань рвешь, еще и нес всякое, слова, каких мы раньше и не слышали. - Все, - говорит, - дал я людям, все! А они все профукали. Нет, ну он иначе говорил, и ты такие слова, конечно, слышал - но от меня не услышишь. Сейчас, по крайней мере, не услышишь. - Религию, - говорит, - дал. А они?.. Какие были храмы! Сколько они погубили людей! Сколько зла в них пробудили! Кровью залиты были их ступени, семенем - алтари. Один народ убивал другой за то, что у его бога щупальца, а не руки. И что они с этим всем сделали? Что?... Они взяли свои священные книги и начали ими бить по голове, чтобы отшибить все мозги своему послушному стаду! Они заставили людей верить в этих дурацких богов, забыв, что бог, когда их самих создавал, верил в чудо! ...Нет, может, он, конечно, немножко иначе говорил - я слово в слово не вспомню. Но вот примерно это и было. - Я, - говорит этот рогатый, - попытался, конечно, исправить все. Я им инк... - (ой, как оно? "инк"...о!) - инквизицию придумал. Вот это было то еще - научить власть пить кровь, есть плоть! Едите плоть своего святого, думал я, - так нате! Научитесь убивать. Научитесь чувствовать хотя бы так. Поймите себя. - И они поняли, - говорит. - Они захотели ума и красивых женщин - и они стали убивать ум и красивых женщин. Тупые, жадные, завистливые, ничтожные твари. Пьет он из своей бутылки, которую мы ему дали, и приговаривает: - Я им войны придумывал, такие войны! Такие дела творились - ух! В неведомые земли люди шли - просто так, по зову крови, ударившей в голову. В дороге умирали, как мухи мерли, землю жрали - но шли и убивали, жестокие, злые, потные, беспощадные. И эту игрушку они еще не совсем сломали - но что они с ней творят! Сели на свои танчики, сволочи, и говорят - дай мне конфету, тогда я расстреляю тебе один танчик, а вон ему - два. А если не дашь - я тебе три расстреляю. Так он и сказал - игрушку еще не совсем сломали. Пьет, скотина грязная, животная наполовину, и воет: - У-у-у-у-у, у-у-у-у-у!.. Что они наделали, что они наделали! Скоты! Я им все дал, все пороки выложил на их потную ладошку! Все, что можно было представить, я представил и им подарил совсем за просто так, только берите, берите, сказал, живите этим, сказал, растите это!.. А они...что они наделали...тупые ленивые твари. Разве можно так, разве можно так заплыть жиром, так отупеть, так облениться... Повыл он и стух немного. Сидит, образина пьяная, и знай прихлебывает. Качается так, что мы все ждем - когда же в костер упадет. Скрючился, сгорбился, скукожился как лист осенний, набычился весь, с рогами своими, и только и слышно из под рогов: бу-бу-бу... - Вот они, твои лелеянные...бу-бу-бу...сидят...бу-бу-бу...и тогда так сидели...молчали...носы вниз уткнули... бу-бу-бу... каждый в свое впендюрился и плевать хотел на остальных, только тут пощекочи вовремя, там поцелуй, здесь почеши, ложку в рот положи... все, все, что я дал, все похерили, все в свой живот засунули, переварили и еще попросили, жирные, тупые, тупые, тупые ленивые твари... Почему мы сидели и слушали? Так мы не только его слушали. В такие тревожные ночи все было слышно - и как птица летит, и как человек думает, и как тихое лихо вокруг костра ходит и ищет, рыщет - как пройти, кем оборотиться, чем нас сманить. Ветер приносит сны из Города в такие ночи - пустые сны, плохие сны. Тебе же не снятся пустые сны? Нет, не ничего, а наоборот - вот такие сны, как у спящих жизнь. Не снятся?.. это хорошо. И сидели мы и слушали чужие сны. И рогатого немножко тоже. Жаль только что он слушать не умел. Потому что как последний глоток из бутылки высосал - аж в горлышке хлюпнуло - как вскочит, как заорет: - Эй, ты!!! Смотрит в небо и орет: - Ты! Ты подлец! Лжец! Что ты наделал, посмотри, что ты наделал?! Что у тебя для них еще осталось? Сотри их, придурок, сотри их, старый осел, ради них самих! А потом сотри себя! А я...а меня уже и нечего! Зачем я тебе, зачем, придурок старый, зачем, ты меня уволить решил?! Ты меня похерить решил?! Я им больше не нужен?! Они сами породили себе дьявола, своего дьявола, своего бога, да?! Остановился, дух перевел - и снова: - Скажи мне, скажи, зачем им я, в чем зло в этом мире? Зачем им мы?! Тут у него глотка не выдержала пропитая, кашель ломанул, скрутил. Кто-то, дурак, возьми ему и чаю протяни. А он - к носу и в огонь: чай же. Зашипело пламя и до капли кипяток выпило. Сам понимаешь, как нам обидно. Ну то есть не обидно, но правила он нарушил неписаные. Садится этот хрен рогатый - и запутался в хвосте. Грохнулся, чашку чью-то зацепил. Гадко. Лежит, пьяный, рыдает, встать не может. Тогда поднялся наш Старший и говорит: - Тебе бы домой пойти. Это были единственные слова, нами сказанные за весь вечер. Пьяница наш кивает и сквозь слезы: да, да...домой...домой. Старший на меня посмотрел и еще на одного, и мы встали и помогли ему подняться, а потом за ручки повели от костра. Ух, как его шатало!.. Холодная, холодная ночь коснулась нас в десяти шагах от костра, и сразу стало ясно, что тут недалеко бродит тихое лихо. Идем, а рогатый шепчет: - Домой... домой... Уже совсем темно впереди. Костер далеко остался. Хвост у него в ногах заплетается, рога к земле клонит, качает - того и гляди заедет в глаз. И тут мы доходим до дороги в Город, а дальше - все. Стоит тихое лихо. Я и не знал, что мы к дороге придем. Наугад брели. Не сказать, чтоб я глазами тихое лихо рассмотрел. То есть что-то такое было там, маячило, белое, вроде в ночнушке, что ли. Я не знаю. А знаешь, как я понял, что это оно? Оно смотрело на нас. Не на него. На нас. И оно нас хотело. Ты всегда чувствуешь, когда тебя кто-то хочет. Друзья там или женщина. Если ты неспящий - непременно чувствуешь, ведь мы так своих и узнавали. А рогатого - оно не хотело. Незачем уже ей было его хотеть. И мы его подвели к дороге - и сразу шаг назад, а оно - шаг вперед, и только под руки его подхватило, а нас обдало холодным своим дыханием. Мы глаза в землю - и назад, пятимся, а потом через несколько шагов - бежать что есть духу. А оно стоит там и смотрит. Я этот взгляд в спину очень хорошо помню. Что с рогатым стало? Не знаю. Что же хорошего станет с тем, кого сцапало тихое лихо? Чувство у меня было, что он умирать к нам пришел, туда, к костру. Наверное, он был когдато кем-то очень важным, царем, может. А теперь один царь стало - оно самое. И он это знал. И шел умирать. Сдается мне, он знал, что неспроста появилось тихое лихо, сонная смерть. И откуда знал, и как. А вот как с ним бороться - навряд ли. А вот мы знаем. Так что ты спи, спи, маленький. Только не по-настоящему...