Часть 1
29 октября 2018 г., 00:27
Без десяти минут, как Саске двадцать восемь лет. Без десяти лет, как Саске двадцать восемь раз получает признания в любви то в ящик из-под обуви, то в раскрытую сумку, то в лицо. И без десяти секунд та минута, когда он перестанет узнавать в окне последнего поезда своё лицо.
Воздух в метро холодный, терпкий — он отдаёт болотом даже в неоновом свете вывесок, в галантном постукивании каблуков о начищенный кафель платформ. Почва гниёт остатками веков за стенами туннелей, её аромат практически повторяет все фальшивые нотки разложения человеческой души.
За окном мелькает бетон, кислотно-розовая реклама духов и мутное отражение бледного лица.
Саске Учиха двадцать восемь. Ещё достаточно молодой, чтобы считать года, но уже слишком зрелый, чтобы вспоминать их.
Его лицо застывает в этом промежуточно-нейтральном состоянии: через две рекламы за стеклом он кажется отвратительно моложавым, словно айдолы на мелькающих вывесках, а ещё через три — усталым и серым, как толпа людей в час пик со средним возрастом «под сорок».
Но Саске не любит ходить в толпе, а потому предпочитает в гордом одиночестве просиживать в барах, затем успевать на последний поезд, а утром выезжать за два часа до повальной толкотни. Ему хватает работы, чтобы пресытиться человеческим присутствием, а к большему его едва склоняет Наруто, регулярно названивающий по четвергам. Только по четвергам, потому что это помогает склонить Саске к вылазке в воскресенье — таков обычай их крепко-надрывной дружбы, но и он непостоянен, подобно другу по ту сторону разговоров.
А Саске постоянен, будто круг, описываемый стрелками часов. В его жизни всё по расписанию: кофе, алкоголь, секс, чистка зубов, встречи. Сама жизнь и есть расписание, только раньше оно казалось неизменным благом на пути к чему-то необходимому, а сейчас — не иначе дурная привычка. Саске хмурился, когда Итачи не мог бросить курить, а теперь не видит смысла разглаживать складку между бровей, улавливая в сочетании цифр неизменную точность.
Учихи верны своим привычкам, что в жизни, что в людях. Поэтому Итачи исправно курит пятнадцатый год подряд, улыбаясь лживо и до невозможности устало, Фугаку работает на благо давно обанкротившейся фирмы, Микото болтает по телефону с теми, кто давно не ходит у неё в друзьях, а Саске работает один, пьёт один и живёт один.
Хотя двадцать восемь раз мог это исправить ещё в восемнадцать лет. Теоретически — да, практически — лишь однажды, и то с погрешностью на свой нынешний анализ с учётом нажитого опыта.
И вправду, без десяти минут двенадцать — время думать о чём-то, что давно миновало, пока вагон неторопливо петляет под землёй сквозь цветастые точки станций на пути к дому.
* * *
Сакура Харуно — одна из тех девочек, которые при знакомстве рассказывают про свои имя, семью, хобби и мечту найти друзей. Под взглядами небольшого класса она волнуется больше, чем перед экзаменами, ведь люди живые, говорящие, думающие, а её слишком сильно тревожат чужие мысли и слова. Девочка из тонкого стекла. Это со смешком скажет на ухо подруге Яманака и впоследствии станет практически единственной нерушимой опорой новенькой, потому что сама терпеть не может звука бьющихся горшков, стеклянных куполов и запаха увядающих растений. А Наруто любит всё блестящее. Узумаки — не иначе сорока, раз ловит каждый отлив цвета на тонких гранях стеклянных пальцев, сквозь которые льётся матово-алый свет. Сакура тонкокожая, бледная, с приклеенной улыбкой вечной школьницы — такие покоряют за секунды, оставляя горькое послевкусие ностальгии. Но Саске предпочитает оргстекло, и Сакуре далеко до его прочности. Она с разрушительным грохотом разбивается в коридорах, дворах, классе, стараясь притворяться очередным окном, не перенёсшим удара мяча. Жаль, что осколками режутся все вокруг, беззаботно путая раны физические с моральным грузом поддержки. Для остальных всё просто: Саске получает признаний в любви больше, чем приличествует молодому человеку его возраста, а повышенное внимание дополнительно поощряет и без того разбалованного подростка из богатенькой семьи. Саске Учиха не страшно бить цветные витражи чужих храмов, поскольку в его гостиной с детства раскинуты причудливые узоры калейдоскопа роскоши. И пусть звон стоит в ушах толпы, израненной донельзя односторонними драмами, — Наруто скованно улыбнётся и предложит в обмен свои деревянные объятия, но на руинах не прорастают деревья, только ядовитый плющ. Так считают многие, если не все. Сакура клеит осколки — ничего больше и не остаётся девочке из стекла. Ино собирает словами землю, утрамбовывая её обратно во внутренности подруги. Наруто мечется рядом, стараясь возродить зачахший цветок. Саске пробует на вкус сигареты, заходясь громким кашлем за подсобкой школы, и трёт в мозолистых пальцах размоченный фильтр. Признания идут по расписанию, влюблённости копятся набором цифр, создавая унылую цикличность. Девочка из стекла — прозрачная, тонкая, вибрирующая протяжными высокими нотами от каждого прикосновения. В ней столько прекрасного, как видят её друзья, но для Саске это всего лишь подтверждение очередной пустоты за хрупкой оболочкой. Иначе звуки были бы короткими и низкими. Такими, как у полного ненависти начальника, командующего перетаскивать коробки в другом порядке. Как у полного усталости и непринятия Итачи, смеющегося сипло и надрывно, пока он собирает вещи. Как у полных отчаяния и боли родителей, делящих имущество и продающих витражи. Пока на ломаном стекле танцуют блики, Саске горбатится до ночи, старается закурить так же спокойно и размеренно, как брат, но никотин разъедает горло, дерёт язык и не даёт найти такого же баланса смеха и печали в своих действиях. Саске не умеет быстро адаптироваться: у него всё должно идти по плану, по пунктам, а в грязных руках и усталой спине нет той же приятно-тянущей боли, как после систематичных тренировок. Семья рушится с тяжёлым плеском мобильника, брошенного в сердцах в спокойное море. И между семью часами вечера и очередным загулом отца напротив рабочего грузовика застывает радуга стеклянной призмы — луч заходящего солнца обдаёт розовые волосы персиковым отливом, а глаза украшает серебряной искрой. — Саске-кун?.. Стеклянная девочка, нежащаяся в вечернем тепле, и мальчик из дерьма и стали, сереющий в тени зловонной подворотни. Саске поднимает безразлично злой взгляд и опускает тяжёлую тару с пивом на асфальт. Сакура улыбается беззаботной улыбкой школьницы и говорит, что не знала, что он подрабатывает. Ему бы сиять на обложках журналов, улыбаться холодной улыбкой прессе и считать письма с признаниями (в ящике из-под обуви). Ей — лучше бы ходить заученными маршрутами, не поднимать по-глупому распахнутых глаз и не раскрывать рта, из которого льётся пустой высокий голос. Саске не слушает пустышек, он их бьёт под счёт секундных стрелок. Резкий рывок на себя, за запястье — в тень, а ей и в голову не приходит сопротивляться. Он кричит таким тяжёлым и яростным голосом, что стекло готово лопнуть слезами и душераздирающим ужасом. От него несёт спиртом, плесенью и раздавленной гордостью, от неё — веет розовыми духами, порошком для стирки и комнатной геранью. Сакура убегает в слезах, когда тепло его ладони остывает на руке синяком. Саске уверен, что Наруто не узнает, потому что пустые сосуды на самом донышке полнятся хотя бы чужими секретами. Вот только почему-то тонкое стекло дрожит, но не бьётся. И на следующий день Сакура приходит к тому же бару, возле которого нервно чиркает зажигалкой Саске. Тот краем глаза замечает её на периферии, но не утруждает себя лишними приветствиями. Она неловко потирает запястье, пряча наливающийся фиолетовый цвет под белым. И улыбается печально кроткой и полной улыбкой. Он с сомнением поднимает взгляд. — Знаешь, в моей семье тоже были непростые времена… Мама разводилась с папой, тогда же умерла бабушка. Жили на двух квадратных метрах, я подрабатывала и не планировала поступать в старшую школу, поскольку денег хватало впритык. Сначала работала в баре, по вечерам и ночью, но было тяжело, да и люди там… Всякие. Школьнице нормальную работу поручали редко и неохотно, вот и бралась за всё, что было. Но больше всего мне понравилось быть оператором на станции: так и не видит никто, и оплата хорошая, да и текучка стабильная, чтобы работать на полсмены. Я оставила номер, на всякий случай, думаю, может, и тебе пригодится. Визитка, кипенно-белая с неуклюжими чёрными росчерками. Сакура тянет ладонь так долго, что Саске успевает сделать пару затяжек, обдавая её смущённо опущенный взгляд проседью дыма. Она кашляет так же, как и он: с непривычки, глухо, сипло. В этом кашле он чувствует свою измену расписанию — ведь курит далеко не он, а его старший брат, при первой возможности укативший подальше от семьи. Саске молча берёт визитку и тушит сигарету о мусорный бак. Сакура воодушевлённо поднимает глаза, но не набирается смелости улыбнуться во все зубы, а только скромно мнёт покусанные губы и отходит на шаг. Стекло очень хорошо пропускает свет, оно улавливает каждую деталь, цвет и настроение. И Саске на секунду даёт шанс хрупкому существу. Работать оператором действительно намного лучше, чем быть грузчиком. Там есть ночные смены, удобные для игнорирования пьяного дебоша Фугаку, своевременная оплата, которая не сбивает Саске с ритма расписания, огромный коллектив, одновременно отстранённый от личностей и принимающий проблемы каждого. Саске больше не надрывает спину, он обыденно ходит в школу, отсыпается на больших переменах, копит в тайне от отца небольшой капитал и изредка имеет настроение разговаривать с Итачи по телефону. Сакура оказывается удивительно неболтлива и понятлива: сама предлагает ключи от крыши, как заместительница президента студсовета, чтобы никто не видел Учиху более изнеможённым, чем он есть по жизни; без вопросов даёт воспользоваться своим телефоном, когда этого требует ситуация, и даже пару раз выдерживает разговор с Итачи, когда последний понимает связь несочетаемого; дарит на день всех влюблённых не двадцать восьмую коробку с шоколадом, а банку томатной пасты и упаковку макарон, заворачивая это в кислотно-розовую подарочную бумагу. Девочка из тонкого стекла — Саске думает, что значение тонкости бывает ещё и у слова «чуткость», и молчаливо ценит её отдалённое участие. Ценит настолько высоко, что пару раз сам заговаривает с ней на перемене о чём-то незначительном и неважном. Сакура сверкает, как сверкают грани бокала, наполненного чистой, незамутнённой водой. Наруто шутит, что двадцать восемь — счастливое число Саске, но Саске не верит нумерологии, значению цифр и прочим судьбоносным знакам. Для него цифры — это порядок, а двадцать восемь — это не единица, чернеющая рядом с проблемами семьи. А между единицей и двадцатью восемью есть ещё двадцать шесть пунктов. Во время поездки класса в наступающих сумерках Сакура сидит рядом на бревне и скромно держит бенгальский огонь у ступней. В разбегающихся искрах она видит последний год в старшей школе, потёртые подошвы сандалий и щиколотки Саске. Её взгляд, как обычно, в земле — искрящаяся грань сбегает вниз по узкой палочке, намекая, что если сейчас не подняться, то опустишься только ниже. Стеклянные глаза влажно бликуют в последней вспышке света. Они разговаривают минут пятнадцать. Слишком мало для тех, кто говорит постоянно, но невыразимо много для тех, кто редко подпускает к себе других. Для Саске это близко к понятию «по душам», для Сакуры — уравнено с понятием «признание». Последнее, двадцать восьмое. Двадцать восьмое по счёту, но самое искреннее. После выпускного Саске уедет в Токио, к Итачи — подальше от отчаявшегося Фугаку, от частых неотвеченных звонков матери, от прилипчивого Узумаки и от тоненькой светлой девочки. Поезд однотипно стучит колёсами по идеально ровным рельсам, и в каждом бое слышится надрывный треск хрупких осколков. Противный скрежет со временем забывается — за учёбой в университете, за тщательным, но тщетным воскрешением фирмы, за новыми склоками в семье, за чередой рабочих будней. Итачи курит ровно в семь двадцать две, выдыхая дым за балконную балюстраду, а Саске уходит от его помощи в свой двадцать второй день рождения. На двадцать четвёртый он случайно столкнётся в баре с Наруто — он женат, ждёт первенца и всё такой же непостоянный, но верный до зубного скрежета. Саске пьёт с ним по воскресеньям, заполняя последние просветы в своём расписании. Потому что встречи имеют знакомый горький привкус. А может просто режутся стеклянными осколками вместе с зубами мудрости.* * *
Саске двадцать восемь. Утро сопровождается тремя короткими звонками от Фугаку, Микото и Итачи. Приходит на почту несколько писем с поздравлениями от знакомых. Наруто начнёт звонить ближе к вечеру, когда вынырнет из семейного быта. Пара любовниц не напишет и слова: Саске ясно даёт понять, что ближе, чем в постели в гостиничном номере, они к нему не будут, поэтому запоминать его дату рождения — бессмысленное занятие. Он поднимается с кровати в пять. В пять двадцать завтракает, проверяя в телефоне новости. В половине шестого накидывает пиджак и устало поводит плечами. В без пятнадцати шесть спускается в метро. Едет на работу в практически пустом вагоне, но выходит из него только в семь, когда на станции уже стекаются толпы в преддверии часа пик. Парень из дерьма и стали посреди дерьмового народа и стальных прутьев цивилизации. Людей слишком много, пространства мало, но тесных эскалаторов, переходов и заполненных перронов хватает для того, чтобы Саске Учиха чувствовал себя абсолютно одиноким. Буквально неживым, как безликие плакаты на стенах, как неестественный смех прохожих и систематичный ритуал, длинною в жизнь. Ритуал под названием расписание. Точное, как приезжающие каждые пять минут поезда. Саске угрюмо опускает взгляд под ноги, мажет им по серой толпе повседневности, невзначай, как делает миллион раз до этого. И неожиданно видит стеклянный блеск пыльно-розовых прядей по правую сторону ограждений. Девочка из стекла. Девочка, сверкающая ярче солнца, потому что умеет принимать форму призмы и преумножать оттенки света во всех мыслимых спектрах. Девочка, которая остаётся в подсознании надрывным хрустом осколков и не сходит горьким вкусом с губ. Сакура Харуно — идёт в час пик вглубь метро, улыбается той же самой улыбкой вечной школьницы, протискивается через толпу, оправляя задравшуюся кожаную юбку, и поднимает глаза к остаткам солнечного света, рассеянного на границе навеса станции. В груди гулко ударяет сердце. Спина холодеет, а в следующий миг всё его существо кидает в жар. Саске заглатывает воздух, собирая внутри связное приветствие, но оно пузырём застревает в глотке. Саске замирает, не чувствуя ударов о плечи: люди стремятся наружу, спотыкаются о замершего на их пути человека, окидывают раздражёнными взглядами. А он будто проваливается сквозь замкнутый цикл неумолимого времени, череду графиков, пунктов назначения. Он опаздывает уже на пятнадцать секунд, потому что по ту сторону ограждений неспешно идёт она. Вне расписаний, нумерации и круговорота секундных стрелок. Саске в невольном порыве раскрывает губы, но даже слабое подобие звука не срывается в шум толпы… Сакура останавливается и оглядывается на подходящего мужчину, отвечающего ей такой же открытой и чистой улыбкой. У него высокий рост — как у Саске, тёмные глаза — как у Саске. Но светлые волосы, словно у пепла бенгальских огней. Сакура смеётся, отзываясь на шелест его губ, и обхватывает его локоть полюбовно-нежно. И Саске закрывает рот. Так же звучно, как при последнем их разговоре с поездкой класса. Он точно уедет, поэтому не просит ждать и строить планов. Он благодарит за всё, поэтому не подходит ближе, чем на расстояние их дыханий. Он говорит ей не разбиваться, потому что видит всё расползающиеся по её лицу трещины и слышит треск. Он бьёт девочку из стекла настолько сильно, насколько бьёт его жизнь и он сам. Но по итогу Саске Учиха первым оказывается разбит вдребезги, рассыпается так, что даже план по сбору осколков не помогает найти всех частей. Рассыпается сверкающей крошкой популярного мальчика из старших классов и склеивает блёклую копию из остатков себя, чтобы незаметно вздрагивать в вагоне метро при виде своего отражения. Мальчик из тонкого стекла не перенёс распада семьи и банкротства семейного бизнеса. Слишком слабый, чтобы закурить, начать пить или прятаться за спинами ненужных ему людей, как делают остальные, он слаб настолько, что боится привязываться к людям, протянувшим ему руку. Поэтому игнорирует звонки Наруто, пока не меняет телефон. Поэтому прокручивает в контактах имя Сакуры, не считая нужным вызванивать её без веских на то причин. Он считает одиночество силой, пока не начинает задыхаться. От пропущенной свадьбы лучшего друга, от тёплой закуски матери, от щедрых подарков отца… От улыбки старшего брата. От боли. И от неё, проходящей мимо. Сакура ловит на себе чужой долгий взгляд и поднимает глаза. Её ресницы вздрагивают, и она замирает напротив в потоке людей. Как замирает у доски, когда случайно видит на последней парте разбитого мальчика с холодными руками, как замирает на перемене, ловя поверх себя его скользящий взгляд, как замирает у грузовика, когда знакомый голос вздыхает тяжело и отчаянно. Сакура боевая девочка, она не сломается — это говорят папа и Ино, Наруто и Какаши, и она знает это так же ясно, как видит искры осколков в чёрных глазах. Ей не нужна жалость и насмешка, она сделана из прозрачного металла и стойка к ударам препятствий, оставляющих мелкие порезы на ненужной оболочке. Поэтому она влюбляется запальчиво, как любая девочка, а любит страшной и долгой любовью, лишённой эгоизма. Только армированное стекло выдержит столько падений и не треснет, только она улыбается весело, даже когда рука саднит от синяков. И сейчас, стоя напротив расколотого и разбитого призрака прошлого, она снова улыбается — тепло, нежно и чарующе, как улыбаются замечтавшиеся молодые старшеклассницы. Она любила Саске Учиха и сделала всё, чтобы он был счастлив. Он любил Сакуру Харуно, но не смог дать в ответ ничего, кроме разделённой боли и пепла бенгальских огней. И пепел хранит её и поныне. — Кто это? — читает по губам Саске, когда мужчина склоняется к розовому уху, и видит по глазам, как Сакура с горькой ностальгией давит улыбку и качает головой. Она щёлкает каблуками и скрывается в толпе всего за секунду. Будто и не было блика на осколках стеклянных чувств. Саске отводит взгляд, пока её место занимают сменяющие друг друга иные люди. Лицо чуть заметно обдаёт ароматом стирального порошка и герани. Он прикрывает глаза и давит печальную улыбку. Будь он Наруто, он бы перепрыгнул ограждения и побежал за ней, сбивая колени о турникеты, чтобы просто сказать «привет». Будь он Итачи, он бы изящным мановением рук завлёк её в свои стратегические сети и заставил плясать, чтобы дать себе иллюзию любви. Будь он Фугаку, он бы мрачно падал на колени с букетом цветов и молил простить за всё. Саске двадцать восемь. Он больше никогда не увидит её и сдвинется с места ровно через одну минуту. И впервые опоздает к началу рабочего дня. Двадцативосьмилетний Саске щурится на солнце, ловя отсветы в тёмных окнах небоскрёбов. Он чувствует, как снова становится проще дышать, если ослабить галстук на воротнике, и как забавно писать Наруто, что он хочет отметить день рождения не в баре, а в итальянском ресторане. Саске хочет спросить друга, знает ли он что-то про девочку из толстого оргстекла.
