С запахом табака

      Мне так жаль. О Господи, как мне жаль. Я готов стоять так у твоих ног ещё вечность, обнимать их и прижиматься ухом к животу, плача. Ты даже представить себе не можешь, как я жалею обо всём, что когда-то случилось. Ты гладишь меня по волосам и молчишь, продолжая смотреть в пустоту. Ты, наверное, о чём-то думаешь, а может, снова случился провал, и ты отсутствуешь. Не знаю. Я ничего не знаю! Не знаю, здесь ли ты сейчас. Не знаю, простишь ли меня. Не знаю, полюбишь ли так же, как и я тебя. Не знаю, будет ли всё как прежде. Единственное, в чём могу быть уверен, это в том, что я готов провести всю свою жизнь у твоих коленей и никогда об этом не пожалею.

***

      Ты ведь тогда был ещё совсем ребёнком. Таким неразумным ребёнком шестнадцати лет. Нет, ты не был невинным или маленьким и хрупким, как все остальные омеги. У тебя была куча поклонников и огромное количество парней, которых ты же и бросал спустя неделю. Хотя с чего бы? Ты был не тем, с кем можно было гулять по крышам или смотреть на закат. Ты не любил держаться за руки или, расчувствовавшись, произносить слова любви, а целовался только на публику своих бывших. И то некоторых. Совсем свежих, как ты говорил. Ты курил. Очень много курил. Помню, даже твой запах омеги пропитался табачным дымом. Ты стал пахнуть мятой, подожжённой не очень дорогой сигаретой.       У тебя серые волосы. Ты пытался их выкрасить, но постоянные комплименты со стороны убедили тебя это не делать. У тебя были такие мускулы. Господи, ты мог уложить любую бету или гамму на лопатки, потому что альфы на тебя и не замахивались. Да уж. Ты был плохим мальчиком. Настоящим бунтарём среди… Среди всех. Твои несоответствие правилам и отречение от омежской сущности добавляли тебе ещё большей привлекательности. Перед тобой преклонялись. Ты стал Богом во плоти. Вот только я тебя ненавидел.       Ты был как заноза. В каждой бочке затычка. Куда бы я не пошёл — везде светило твоё имя. Как же просто было вычислить тебя из толпы. Куча людей вокруг. Милые, влюблённые взгляды в твою сторону. Ты выделялся. Легко увидеть, легко найти, легко влюбиться. Всё настолько легко, что даже скучно.       Мне так жаль. Господи, дорогой, мне так жаль.       Я помню, что тогда подкараулил тебя около дома. Все твои друзья уже разошлись, и остался только ты. Такой самоуверенный и опасный, но с альфой беззащитный. Я выше тебя на пару голов, поэтому было несложно, быстро скрутив, уложить твоё тело на землю. Ты тогда свернулся калачиком. Впервые я видел тебя таким — безумно слабым и безвольным. Таким беспомощным. Я помню, как на моих руках блестела кровь, засыхая под тонкой корочкой. Твоя кровь. Я бил по спине, по ногам, по лицу и рукам. Я слышал хруст.       Я ведь даже не помню, почему ненавидел тебя. Ты ничего мне не сделал. Совершенно ничего. Просто бесил. И всё.       Ты дрожал. Ты совершенно не двигался. Наверное, это потому, что у тебя болели кости от ушибов и переломов. Ты еле сдерживал слёзы, чтобы не показаться ещё более жалким. Я усмехнулся, глядя на эту картину, и ушёл, выкидывая случившееся из головы и оставляя тебя там. Прямо под домом. На улице. Хотя нет. Кажется, совесть… Да, именно совесть мне не позволила тебя бросить там, даже не вызвав скорую. Я не знаю, что случилось после этого, ведь ушёл оттуда, как последний трус, выполнив всё, что хотел.       Всю следующую неделю тебя не было в школе. И последующую. Тебя не было месяц. Видимо, я многое тебе сломал, раз ты так долго восстанавливался.       Когда ты вернулся, мы не разговаривали. Это странно. Я думал, что, как только ты вернёшься, закатишь скандал, и меня прилюдно сотрёт в порошок всё твоё окружение. Ты был молчалив и на любой вопрос про перелом кисти отвечал, что упал с лестницы. Так странно.       А потом мне снесло крышу. Я понял — всё, что несёт тебе боль, доставляет мне удовольствие. До переломов больше не доходило, но я бил тебя каждую неделю. Каждую, мать его, неделю. Я кричал, использовал для причинения боли всё новые и новые вещи. Однажды я принёс нож. Обычный перочинный ножичек, который, скорее всего, есть у каждого. Но я использовал его для порезов твоих рук. Небольшие надрезы, а сколько крови. Да уж. Оказывается, ты был таким хрупким.       У тебя до сих пор остались шрамы…       Однажды ты впервые заплакал. Я случайно ударил тебя по животу, и ты закричал. Так громко, как только мог. Из глаз впервые брызнули слёзы, а я впервые остановился. Тогда я взял тебя на руки и отнёс ко врачу. Ты долго был в поликлинике. Все два часа я сидел в фойе и ждал, когда ты выйдешь. Оказалось, что у тебя обычный ушиб, к которому просто приложили лёд. Обычный синяк. Но именно тогда я увидел, что натворил. Передо мной стоял уже не тот парень, который бесил меня в начале года. Это был труп. Ходячий труп: бледная кожа, синяки под глазами, опухшее от слёз лицо, высохшее тело, повсюду синие отметины, шрамы и царапины. И волосы. Твои волосы. Твои красивые, блестящие серебром волосы стали тусклыми. Они становились прозрачными. Такими тусклыми, что мне казалось, будто ещё чуть-чуть и сквозь них будет видна кожа головы. Тогда я поклялся тебе, что никогда больше не трону твоё тело.       Я помню, ты перестал ходить в школу. Сначала всем казалось, что у тебя обычная простуда и она пройдёт через пару дней, но тебя не было полгода. Ты пропал. Никто не видел тебя на улицах, ты не отвечал на сообщения и звонки. А я пошёл в магазин. И там был ты. Такой светящийся от счастья, с покупками и… Животом. Беременный? Нет, этого не может быть! Когда увидел меня, ты потерял улыбку. В глазах застыл страх. Да как ты посмел?! Ты было хотел быстро уйти, но я тебе этого не дал. Забрав пакеты, под предлогом того, что тебе нельзя было носить тяжёлое, я заставил тебя идти со мной прямо до твоего дома. А у тебя никого не было. Какая неожиданность. Прям подарок какой-то!..       Тряпка во рту перекрывала крики. Громкие, как самые ужасные души грешников в самой преисподней. У меня на руках была твоя кровь. Как всегда, кровь с лица. Ничего необычного. Я просто избил беременного омегу. Помнится, я делал всё необдуманно. Вышел из квартиры, оставив открытой входную дверь и подъездную. Вызвал скорую и ушёл домой. Только там я осознал, что сотворил…

***

      Позже мне сообщили, что ребёнок умер. Тебя спасли, но на теле было очень много повреждений…

***

      И вот сейчас, стоя у твоих коленей и вспоминая всё, что произошло, я плачу. Плачу, потому что сделал то, чего не должен был. Я убил тебя изнутри. Выклевал понемногу и сжёг внутренности. Я ненавижу себя. Только сейчас, осознавая, как сильно я тебя люблю, я раскаиваюсь во всём перед тобой. Ох, дорогой, как же мне жаль. Ты продолжаешь гладить мои волосы, и я понимаю, что выклевал и себя заодно. Только вот твои внутренности я сжёг, а свои оставил, поэтому боль от них оседает на моём теле. Я чувствую огромную дыру в желудке, проходящий надрез прямо по кишечнику и, что самое главное, бомбу на уровне сердца, таймер которой давно перевалил за -100.       Я чувствую твой запах. Он почти забылся мне. Ты курил слишком много, дорогой. Запах мяты остался совсем немного, потому что листок почти догорел, а сигарета продолжает дымить.       Твои руки перемещаются с моей макушки на щёки. Ты стираешь слёзы с них. Пытаешься успокоить, хотя это должен делать я. Я чувствую, как ты пытаешься поднять руки наверх вместе с моей головой, но из-за нехватки сил всего лишь придаёшь этому попытки. Я послушно встаю с колен и всё не решаюсь посмотреть тебе в глаза. Ты улыбаешься и продолжаешь гладить мои щёки. Я кладу свои руки поверх твоих и чувствую тепло, прижимая их к себе.       — Пожалуйста, тише, — шепчешь ты мне, соприкасаясь своим лбом с моим. — Не стоит так убиваться. Ты ничего не сделал, — как на распев, произносишь ты, и я перевожу глаза на тебя. Ты улыбаешься и смотришь на меня с такой добротой и нежностью, что я готов расплакаться. Мне одновременно хочется защитить и любить твоё тело, не подпуская опасность даже на километр к тебе, и так же убраться подальше от себя. Со мной тебе будет в сотню раз хуже. — А может быть, и сделал. Я не знаю, — ты пожимаешь плечами и на секунду отводишь глаза, но тут же возвращаешь прежнее выражение лица, — но я, во всяком случае, тебя прощаю. — Я в недоумении смотрю на тебя, не веря своим ушам. Что? Как это? Прощаешь? Меня? Но как?! Ты ловишь мою непонятливость и, прижимаясь к моей щеке носом и обхватывая шею, шепчешь ещё тише, чем до этого: — Я люблю тебя.       Всё. Взрыв. Космос. Бомба поняла свою ошибку и взрывается прямо сейчас. Как это возможно? Я не знаю. Но именно сейчас я прижимаю тебя за талию к себе и целую так, как никого и никогда не целовал. Ты закрываешь глаза, а я ловлю каждую твою эмоцию, стараясь увидеть хоть капельку отвращения. Я улыбаюсь сквозь поцелуй и закрываю глаза, отдаваясь эмоциям.       В нос пробивается запах табака.