Тени исчезают с рассветом

Проницательно-мудрые ярко-голубые глаза, добродушно-понимающая улыбка. В душе юной мисс Макгонагалл скромными искрами необъяснимо-неясное к профессору Дамблдору теплится. Что-то новое, сильное зарождается.

Острый ум, вкупе с искромётным юмором и профессиональным мастерством. Все старшекурсницы по уши в него влюблены, не скрывая томных вздохов. А Минерве лишь немного больно, когда по Хогвартсу липкими змеями расползаются слухи о романе декана Гриффиндора с преподавательницей ЗОТИ. Уже не новое усиливается всё больше.

Мудрые говорят, чужим несчастьям радоваться нельзя. Но Минерва тщетно пытается скрыть улыбку, узнав от вездесущих подружек-сплетниц, что сердце самого великого белого мага Снова Свободно.

Опять отказ, не первый и далеко не последний ухажёр остаётся с разбитыми надеждами. А ей надо помочь профессору Дамблдору проверить эссе. Помочь. Ей самой-то кто поможет?!

Даже на выпускном не смогла сказать, хотя тысячу раз было отрепетировано. Просто уехала, принимая, как лучший выход, хорошую должность в Министерстве магии.

Струсила. Сбежала от самой себя под венец. Сначала помогало (или ей так казалось), потом стало тошно. Не то, не так и, главное, не тот.

От переполнившей радости чуть почтовую сову не придушила, увидев имя адресата. Альбус Дамблдор! Хогвартс. Он вспомнил о ней! Пригласил на свою прошлую должность. Не думая (а надо бы, собственно), согласилась.

Она всегда рядом поможет-поддержит-подскажет. Своего рода палочка-выручалочка. Верная до собачьей преданности. Любящая до скрежета по сердцу. Только, в отличие от той же палочки, пока что живая. А он смотрит на неё и не видит. Ни-че-го. Абсолютно. Всевидящий и всезнающий слепой. Сколько бы она не старалась, не видит. «Всё это было бы смешно, если б…» А дальше знают почти все. Дальше только пустота. Она просто его заместитель. Просто хороший специалист. Просто надёжный человек. Просто-просто-просто… Да ведь ни черта оно не просто!

***

В свой последний день Альбус приходит к ней. Просто так надо. Так положено. Именно к ней, без объяснения причин. Прежде всего самому себе. Как вкопанный, перед дверью в её комнаты останавливается. Дальше нельзя, будто не может. Ему сюда путь заказан. А назад — не в его правилах. Не помнит, как заставил себя постучать. Очнулся, когда заметил в тёмно-изумрудных глазах живое непонимание. — Может, пропустишь? На пороге, кажется, гостей не держат, — в ответ лишь сухо плечами пожимает, отходя от него. Вся ирония прахом в звенящем накаляющемся воздухе рассыпается. Она проходит дальше, привычно становясь у окна. В последнее время их разговоры только так проходят. Без «глаза в глаза». Без долгих полуночных обсуждений всего и сразу. Без тёплой дружеской атмосферы. Этого не осталось, стёрлось, как их непонятные «отношения». — Мне завтра утром нужно покинуть Хогвартс, — начинает слишком (неожиданно даже для себя) осторожно, — присмотри за всем здесь. За последние пару месяцев стала самая заезженная его фраза. Минерва ухмыляется, зная прекрасно, куда он направляется. Зная, что всегда выходит сухим из воды, возвращаясь. И к ней предупреждать приходит, собственно, только «для галочки». По привычке, возможно. Его вдруг передёргивает от этой усмешки. Что-то не так. Хочется увидеть её глаза. Поворачивает к себе на пару секунд, буквально, но этого хватает. Хватает, чтобы отвернувшись снова, Минерва не увидела испуганного изумления в глазах директора. Он отступает назад, оседая на так вовремя подвернувшийся стул. Почему-то вдруг трудно дышать. Не замечал раньше такой пустоты в изумрудном взгляде. И её саму, выходит, тоже в упор не видел. Ему отчего-то холодно. Тепла в этой комнате не осталось, кажется (говорят, креститься в таких случаях надо). А он вообще помнит, что такое это самое тепло? Ответ теряется где-то в почти забытом, закрытом ото всех на семь замков прошлом. Не пойми откуда возникает мрачная уверенность, что так нельзя всё оставлять. Вскакивает, мгновенно приближаясь к ней вплотную. От неё уже не повседневной строгостью, арктическим холодом веет. Пурга без снега, лишь льдинки царапают. И ему, величайшему магу, рядом с ней страшно становится. По-настоящему жутко. Возможно, в первый и последний раз. Где-то на подкорке ощущает, что ему нужно что-нибудь с этим сделать. — Минерва, поговори со мной, пожалуйста, — слишком жалко оброняет. Реакции ноль, но она слышит, это точно. А самый великий маг боится взглянуть ей в глаза. У Минервы руки чистый лёд. Он касается губами, надеясь согреть и самому согреться. Избавить их от вечной зимы, далеко не по сезону. Тщетно. Она с презрением вырывается. Хотя раньше стояла бы, затаив дыхание. Раньше, не сейчас. Что от неё прежней осталось-то — вопрос, на который Дамблдор очень хотел бы ответить. Однако не может. А, кажется, вовсе не трудно. Ведь не Загадка Вселенной. Но, видимо, для него в сто крат сложнее.

***

Сколько раз лицом к лицу со смертью стоял, но сейчас не так. Гораздо страшнее, чем тогда. Смерть мертва изначально, по определению. А Минерва ещё недавно была живой. Когда ж он это самое «недавно» пропустил? Мучительно долго в болезненно-строгий силуэт всматривается. Ярко-изумрудные глаза затухли, их будто что-то выжгло. Душу ей всю дотла спалило. И он, кажется, начинает понимать, что именно. Точнее, кто. Не думая убил бы эту бесчувственную тварь. Если б не знал, что это он сам и есть. Сердце кровью от пустого чёткого осознания обливается. От тупого бездействия. Чем теперь-то поможешь? Он не успел запомнить её живой. Отрывками только. Можно ещё в памяти восстановить. А надо ли? И снова ответить не может. Минерва устало глаза прищуривает. Отдохнуть бы. Но, наверное, не в этой жизни. Вглядывается в серое, почти чёрное небо. Ни одного просвета. Крошечного даже. Хороша атмосфера. И добавить нечего даже. Воздуха! Свежего, прохладного. Немедленно. Сейчас же! С силой окно распахивает, впуская жизнь в этот кабинет. Её бы здесь не помешало, хоть чуточку, но такую необходимую. Просто вздохнуть свободно. Но нет же! Каждой клеточкой пристальный взгляд Альбуса ощущает. И будто не чувствует. Ни-че-го. Сама себе поражается. Не так, совсем не так она должна думать сейчас. И вообще не то говорить. Куда любовь делась-то?! И любовь ли? Она ведь всю жизнь только его и любила, кажется. Безнадёжно. Безответно. Настолько, что сейчас даже смотреть на него не может. А серые тучи нарочито медленно плетутся. Будто издеваются. Время тянут. Напрасно! Не поможет это им, не исправит уже ничего. Ветер усиливается. Резкие порывы теребят остатки некогда аккуратной причёски, обволакивая лицо. Минерва почти забывается. Растворяется в другой жизни, в свободе. Теряется на грани прошлого и настоящего. Хорошо там очень. Уходить совсем не хочется. Но реальный мир жестоко напоминает о себе. — Помнишь, как однажды ты сказала, что я могу рассчитывать на тебя? Ты обещала, что поможешь, если я попрошу. Женщина резко глаза распахивает. Обещалаобещалаобещала Эхом скрежещущим в голове. Да она много чего и много кому обещала, прежде всего самой себе, но всё всегда выполняла. Только одного не смогла. Забыть его навсегда. Это самое трудное (даже, возможно, невыполнимое) из её обещаний. А ведь сколько она старалась. Будто вилами по воде, бесчисленное множество раз бороться сама с собой пыталась. Уезжала из Хогвартса, от него подальше, но снова и снова возвращалась. Это притяжение оказалось сильнее неё. Он стал её жизнью, отобрав собственную душу. Она просто в тень превратилась незаметно как-то. Минерва помнит всё, что связано с ним. До мельчайших чёрточек. До полувзглядов и недоулыбок. Так явственно, будто только что прожила. Настолько, что даже Омут памяти не нужен. Помнит, когда лучше забыть. И она хочет, сама боится, но хочет. Просто приставив к голове волшебную палочку, произнести «Обливиэйт» и забыть его. Связанное с ним без остатка стереть. Уехать далеко-далеко и никогда не узнать его снова. Но когда решение принято, и палочка орудием казни и освобождения у виска, Минерва отступает. Возможно, она ещё не раз пожалеет об этом. — Уходи, Альбус, — через себя со скрежетом переступает. Раньше он послушал бы, оставил бы её с разрозненными мыслями наедине. Раньше, не сейчас. — Помоги мне, пожалуйста, — голос его на хриплый шёпот срывается. Что-то неестественно-непривычное. Минерва резко оборачивается. Слишком непонятные нотки в словах директора сквозят. Несвойственное ему отчаяние и даже какое-то незнакомое беспокойство. Теперь её очередь удивляться. Не одна она сломалась, оказывается. Альбус изменился кардинально. В нём словно перевернулось что-то. А она за своими переживаниями и не заметила этого. Эгоистка. И он эгоист. Оба всегда только о себе думали. Этим и сгубили друг друга. Вот только сейчас дошло. Обидно. До свиста в рёбрах обидно. Но поздно очень. Не изменишь. Не перекроишь. Его глаза больше не ярко-голубые, скорее серые. Как небо за окном. В них как будто жизни нет. И в этом они до боли похожи. Мёртвые изнутри, жутко уставшие снаружи. И взгляд отвести Минерва уже не в силах. Это выше неё. Это правильно. Нелогично, абсурдно, болезненно, на грани начинающейся бури. Но правильно. И они оба чувствуют это. А ветер всё усиливается, нагоняя новые тёмные массы. Гроза точно будет. — Альбус, я даже себе помочь не могу, — выдыхает резко и прямо. Он болезненно усмехается. Опять берёт её ладони в свои. Сжимает крепко. Словно удерживать пытается. Однако это уже ни к чему. Она сейчас не уйдёт. И его больше не оттолкнёт. Не сможет, даже если захочет. — Можешь, — до жути уверенно. Звенящим железом по оголённым нервам. И ей, действительно, очень хочется поверить. — Зачем?! — предательски-обидно вырывается. Его пальцы на скулах непонятные узоры выводят. Он будто и не удивляется. Лишь усмехается опять. — Просто нам так нужно. И все аргументы прахом рассыпаются об это «просто». Всё у него очень просто. Но Минерве впервые хочется, чтобы именно так и было. Первые редкие капли дождя по стеклу тихо тарабанят. Лихорадочные касания губ. Горячее дыхание лицо опаляет. Руками крепко хватаются, до судороги. Словно за последнюю соломинку. Будто утонуть боятся. — Прости меня, прости, прости, — повторяет ей прерывистый шёпот. И в этом простом слове из шести букв столько невысказанной боли. Через край, словно, хлещет. Или она себя обмануть пытается. Вот только сейчас это очень трудно (почти невозможно) сделать. Он будто сразу за всё прощения просит, будто кается перед ней негласно так. За окном уже буря вступает в свои законные права. Хлещет потоками по крышам древнего здания. Ветками по стеклу царапает. А им, похоже, всё равно уже. Слишком многое всегда было важнее. Слишком поздно они это поняли. Однако, лучше поздно, чем никогда. Эта мудрость — единственно-утешающее. Билет в один конец. Последнее, что может их спасти. Разрываются. Гроза бушует уже по-настоящему. И пусть через несколько часов начнёт зарождаться новый день. И все тени прошедшего исчезнут с рассветом, оставаясь во тьме умирающей ночи. Но именно сейчас они живут. Впервые так, как нужно было. Растворяются. Теряются во времени, впитывая мельчайшие частицы. Чтобы уже никогда теперь не забыть.